Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

За ним тащат вторую лавку, потом козлы, потом двое мужиков несут на плечах широкую доску, и из козел с доской выходит стол прямо посреди улицы. Бабы приходят с пирогами на вытянутых руках, кто-то несёт горшок каши, обмотанный тряпкой, чтобы не остыл, кто-то миску варёной репы. Из-за спин выкатывается тачка, на ней две бочки, и толкает её Горан сам, упираясь так, что на шее вздувается жила.

— Квас, — говорит он, ставя тачку у стола, и хлопает ладонью по одной бочке, потом по другой. — А это пиво. Своё, свежее, месяц как сварил, берег для случая.

Марта ставит на стол ещё одну ковригу, рядом с той, что Ярина уже порезала, и вытирает руки о передник.

— Слыхала, парню пятнадцать, — говорит она мне, — а в доме одна каша да сало. Я к Горану и побежала. Ты уж не серчай.

Я не сержусь. Я вообще не могу ничего сказать, а она и не ждёт ответа и идёт помогать бабам раскладывать пироги.

Мальчишки натаскивают хвороста и чурбаков, и перед домом, посреди улицы, разводят костёр. Сначала он дымит, сырые ветки шипят, потом берётся. Становится светло до самых плетней напротив. Вечер тёплый, безветренный, дым поднимается почти прямо. Кто-то ставит на стол миски, кто-то раскладывает ложки, деревянные, разные, у каждой свой хозяин.

Дед сидит на Кузьминой лавке у стены, рядом с ним ещё трое стариков, и ему уже сунули в руки кружку. Кира с Зориком на краю стола, Ярина у бочек, разливает то квас, то пиво, Силан сидит на чурбаке у ворот хлева, самострел лежит у него на коленях. Лука приносит ему кружку пива и садится рядом, на землю.

Горан влезает на козлы у края стола. Козлы под ним скрипят, и все смеются, пока он не поднимает руку с ковшом.

— Мир вам, соседи — говорит он. Голос у него тот же, что на Зольном круге, громкий, на всю улицу. — Дом вот у Ярки встал. Всей деревней ставили, всей деревней и обмываем. Кто брёвна таскал, кто глину месил, кто плитку клал. Прохор вон как придумал, большой дом, а Мирош с Кузьмой печь сложили. Теперь и зима всем им не страшна, не только Ярка с Мирошем, а еще и все наши новые жители.

Дед у стены машет на него кружкой, и старики вокруг смеются.

— Плитка идёт, — продолжает Горан. — Завод живой, все видели. Завтра поедем в Тёсово, лесопилку пускать. Я сам поеду, у меня к Завиду своё дело есть. И Дарин с нами, пригонит оттуда воз досок. Будем дальше строить.

— А нам? — кричит кто-то от костра. — Нам бы такой же дом!

— И нам! — подхватывает баба у пирогов. — Чтоб с полом!

Шумят сразу со всех сторон. Горан ждёт, пока уляжется, и поворачивается к Прохору, который сидит у стола над миской.

— Сдюжим, Прохор?

Прохор откладывает ложку и думает, прежде чем ответить.

— На тот год сдюжим, на этот уж бревен не осталось. А там, коли всей деревней работать, то можно и три и четыре дома за лето ставить таких, — говорит он, — сдюжим. Досок только надо. И плитки на печи.

— Будет плитка, будут доски, а бревен заготовим — говорит Горан и обводит всех взглядом сверху.

Смотрит весело, с ковшом в руке, и вся улица смотрит вслед за ним. Про кристалл в четвёртом гнезде он не знает. Сказать надо, и сказать надо ему одному, не при всех, и уж точно не сегодня. Я киваю. Горан поднимает ковш выше.

— За новый дом! За хозяина! Чтоб жилось в тепле да сытости!

Улица отвечает рёвом, и все пьют.

Гусли появляются как-то сами. Играет на них сосед через два двора, я даже имени его не знаю, сидит на краю лавки, пристроив гусли на колени, и перебирает, глядя в огонь. Кто-то подхватывает трещоткой. Первыми не выдерживают мужики у бочек и заводят хриплым басом, вразнобой:

— Новый дом, крыльцо резное,

Пол дубовый, печь — гора!

Мужики пришли на пиво —

Не уйдут счас до утра!

Хохочет вся улица, мужики стукаются кружками. Девки у костра переглядываются, и одна, бойкая, выходит вперёд и запевает:

— Я б хозяйкой тут была,

Не ленилась, не спала!

Сватов, Ярка, засылай —

Хоть сегодня забирай!

Улица покатывается. Девку тут же шлёпают по спине полотенцем, и она с визгом ныряет за чужие спины. Уши у меня горят. Кира рядом смеётся, закрыв рот ладонью, Зорик смеётся вслед за ней, не понимая, над чем. Не успевают отсмеяться, как от бочек поднимается бойкая вдова, упирает руки в бока и смотрит на мужиков:

— Я вдова, да не старуха,

Печь без мужа не горит!

Кто мне дров свезёт полвоза —

Тот со мной всю ночь не спит!

Мужики у бочек гогочут и толкают друг друга локтями, бабы машут на вдову руками. Силан на своём чурбаке не смеётся, но и не хмурится.

Потом частушки идут одна за другой, про чужую корову, про кузнеца, про чью-то тёщу, и каждую встречают хохотом. Молодёжь заводит хоровод вокруг костра, сперва небольшой, потом шире. Лука с Яном уходят туда, Ждан за ними. Ярина остаётся у бочек, и когда девки машут ей из хоровода, мотает головой. Потом какая-то тётка сама берёт у неё ковш, и Ярина идёт в круг, неловко, не сразу попадая в шаг.

Я сижу на лавке у стены и ем. Мясо солёное, пироги с грибами, каша горячая, с салом. Наесться никак не могу, беру ещё и ещё. На Зольном круге я сидел так же, в стороне, и смотрел на праздник со стороны. Малой, не жених и не боец. Сейчас праздник тот же, только он у моего дома, и сижу я на лавке, среди друзей и добрых соседей.

Марта подходит с пирогом и молча ставит его передо мной. Кира отламывает половину, вторую протягивает мне. Мы переглядываемся и потом молча едим, запивая квасом.

Когда хоровод распадается, кто-то у дальнего края стола затягивает протяжную, негромко. Я узнаю голос: баба Олёна. Песня про дорогу, про любовь, про встречу зари в поле. Бабы подхватывают на втором куплете, мужики на третьем. Дед у стены подпевает басом, мимо слов, и никто его не поправляет. Силан смотрит в огонь. Губы у него шевелятся.

Сидим до глубокой ночи. Костёр прогорает, мальчишки