Погрешность. Том 3 - Гарри Санн
В палате учёта гильдии пахло так же, как весной: воском, пылью и чем-то кислым. Летом здесь считали не камень. Принимали холст и железо из других городов да разбирали шкуры, что купцы свезли с деревень по весне: какая по выделке первым сортом пойдёт, какая вторым, какая в брак. Теперь шкур у стены не было. Весовщики стелили на длинный стол сукно под камни, раскладывали лупы и гирьки, один разматывал бечёвку на стопке ведомостей, другой чинил перо. Осенний приём начинался через месяц, а сукно уже стелили. Ни один из них не поднял головы, когда Вейн вошёл.
Корст велел зайти за описью к осени. Дверь в его комнату была прикрыта неплотно, и голос оттуда шёл не Корстов, чужой, сухой и ровный, каким читают бумагу.
— Это пятый город, — говорил голос. — В каждом одно и то же. Стелла садится. Хранители в один голос твердят, что мелочь первого уровня ей уже не корм. Налепят горсть, а к вечеру там и держать нечего. Второй нужен. Третий. А гильдия отпускает соль и ткань за мелочь, горстями.
— Так ведь мало добывают, господин ревизор. — Это уже был Корст, и таким Вейн его ещё не слышал: тише обычного, с запинкой. — Третий приносят, дай бог, раза два три в год. По всем трактам.
— Значит, не отпускать товар за мелочь. Не будет мелочи, понесут крупное.
Вейн стоял у двери, со своей описной книгой под мышкой. Господин ревизор. Про имперского ревизора весной судачил весь город: карета, десяток латников вокруг, и наместник после него неделю ходил сам не свой.
Понесут крупное. Вейн вспомнил Глухую Воду, дальний конец кольца: пустые лари и детей с шеями как тростинки. Вспомнил деревню, где летом стоял с Ратмиром: одни бабы, битые, и ни одного ребёнка. И Гавро, у которого кольцо отдали молодому, а тот задрал деревням норму вдвое. Деревни тогда отдали весь запас разом, а на другой год не дали ничего, потому что давать было нечего.
Он толкнул дверь и вошёл, не дожидаясь, пока позовут.
Ревизор сидел в Корстовом кресле, вытянув ногу на скамеечку. Сам Корст стоял у окна. Ревизор посмотрел на Вейна, как смотрят на свежее пятно на чистом камзоле.
— Вейн, Третий тракт, — сказал Вейн. — Кольцо до Глухой Воды.
— Я не звал.
— Не звали. — Вейн положил книгу на край стола. — Только если за мелочь товар не отпускать, господин ревизор, к весне крупное нести будет некому. Деревни на мелочи соль берут. Собирают камни охотники, в лесу, а в лес не всякий зайти может. Не возьмём мелочь, они без соли не протянут. Без холста замёрзнут, без железа им нечем будет лес от камней отбивать. А без семенного зерна весной сеять нечего.
— Ты сам из деревни что ли, за низ просишь?
— Я за кольцо прошу. Кольца не будет, и третьего уровня не будет никакого.
Ревизор помолчал. Потом спустил ногу со скамеечки, поморщившись.
— Наверху думают, что камень у вас где-то оседает по дороге, — сказал он. — Прячут, продают мимо казны. Ты, выходит, говоришь, что его просто нет.
— Поедемте со мной, — сказал Вейн. — Сами поглядите.
Корст у окна повернул голову. Ревизор смотрел на Вейна ещё долго, потом кивнул один раз.
— Поеду. Погляжу, куда у тебя камень девается. Когда выезд?
— По осени.
— Раньше, — сказал ревизор. — Я осени ждать не буду.
Корст вышел и вернулся не сразу. Принёс три свёртка в серой холстине и положил их на стол перед Вейном, один возле другого.
— Под роспись, — сказал он. — На обмен, за третий уровень. Таких у нас валяется немало, целая комната отведена. Только не про все знаем, как работают.
Он развернул первый. Камень был величиной с кулак, тёмный, в жёлтых пятнах, как от старой воды.
— Этот точно помогает росту. Раньше в городе им пользовались, в садах. Только грязный стал, и не отмывается. Сколько ни тёрли.
Второй он развернул осторожнее. Этот был чистый, светлый, с гладкими гранями, и на свету из окна по нему пробежал блик.
— Этот никто не знает, что делает. Но яркий, чистый. Может, какой дурень возьмёт, девке подарит как цацку.
Третий Вейн узнал, едва Корст откинул край холстины: тёмный гладкий камень с двумя выемками под ладони.
— Как в тот раз ты брал. Лечил раньше. Да всё одно хуже Стеллы, вот и валяется. — Корст подвинул к нему лист. — И ткани возьмёшь больше обычного, соли сколько хочешь. Отпишу.
Вейн расписался под тремя строками. Ревизор смотрел, как он пишет, и ничего не говорил.
Дома пахло хлебом. Жена сидела у окна и распускала шов на старой юбке, чтобы выпустить в поясе, хотя выпускать было ещё рано. Она подняла голову, когда он вошёл, и улыбнулась, а руки продолжали тянуть нитку.
— Рано ты, — сказала она. — Я думала, в «Бочку» зайдёшь.
— Зайду ещё.
Он сел рядом на лавку. Она отложила юбку и положила ему голову на плечо.
— Доктор сегодня опять был, — сказала она. — Говорит, всё хорошо. Говорит, главное, чтоб под куполом рожала, тут Стелла держит и мать, и дитя. — Она помолчала. — Поздно мне, Вейн. Годы не те. Бабы говорят, в мои годы не всякая выносит. Хватит ли сил, я не знаю. Ночью проснусь и лежу, слушаю, как он там.
— Выносишь, — сказал он. — И под куполом родишь. Куда ж ещё.
Он взял её руки в свои. Руки были холодные, хотя в доме было тепло, и он грел их, пока она не перестала говорить про годы.
— А представляешь, — сказала она и вдруг засмеялась, — карапуз будет. Орать будет ночами, тебя будить. Не сбежишь от нас?
— Никуда не сбегу, — сказал он. — Зима ж будет. Зимой сидим в городе, делать нечего.
— А как назовём? — Она подняла голову с его плеча. — Я думала уже. Коли мальчик, давай