Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

— А назад его достать можно?

— Нельзя. Он туда врос. Я пробовал.

Горан долго молчит. Потом бросает ветку в огонь и смотрит, как она чернеет и скручивается.

— Ты б хоть спросил сперва, Ярка. Камень-то не твой был, общий. За ним Лом в топь три раза нырял, чуть сам там не остался.

— Спросил бы, так ты б не дал.

— Не дал бы, — соглашается он сразу. — Купец бы его взял, и соли сверху получили. — Он трёт лицо ладонью, сверху вниз, долго. — Ну что ж теперь. Сделано так сделано, назад, говоришь, не вынешь.

— Такие камни в лесу лежат, далеко, там, где лес давит сильнее, вот как у той топи. Я их чую, — говорю. — Как Грач на ноги встанет, пойдём с ним, и я найду.

— Найди, — говорит Горан. — Раз чуешь, так найди. Купец по осени придёт, а мне у него соли на всю зиму брать, да сукна бы побольше: зимой дел в деревне мало, бабы хоть одёжу бы шили. А дать ему, кроме мелочи этой, нечего.

Он ложится на бок у огня, подложив руку под голову, и больше ничего не говорит. Голос у него был ровный, без того нажима, с каким он отказывает мужикам у склада, когда они просят лишнего. Я подбрасываю в огонь последние ветки из Дариновой охапки, сижу, пока они не прогорят, и ложусь рядом со Жданом, натянув на нас обоих край его шкуры.

* * *

Утром роса лежит такая, что колёса оставляют в траве тёмные полосы. Ждан просыпается первым, бежит к ручью умываться и возвращается мокрый до локтей, стуча зубами. Хлеб доедаем на ходу.

К развилке выходим задолго до полудня. Путевой камень стоит у обочины, как и в начале лета, только мох, который мы тогда с него сняли, снова взялся снизу тонкой зелёной полосой. Бажен сворачивает на спуск к Тёсову и, не оборачиваясь, кивает в другую сторону, на укатанную колею.

— А там купеческая дорога. Первой Глухая Вода стоит, за ней Лысая, а оттуда до города ещё ехать да ехать.

Горан смотрит туда, пока колея не скрывается за поворотом.

Дальше лес меняется так же, как в прошлый раз: ельник с ольхой редеет, сходит на нет, и встаёт бор, сосны с голыми медными стволами, первый сук где-то так высоко, что приходится задирать голову. Пахнет нагретой смолой и сухой хвоей, понизу из тени тянет грибами. Грибов сейчас больше, чем было в начале лета: под каждым молодым сосняком маслята стоят целыми семьями, и Дарин со Жданом соскакивают с телеги и набивают их в подолы рубах, пока Бажен не прикрикивает, что ждать их не станет.

«М-фон: 11,2 мкВт/м². Рекомендуемое нахождение: ограниченно».

Возле деревень, где камни почищены, фон ниже, а на тракте, между ними, он снова растёт.

Бор расступается, когда солнце начинает клониться к лесу. За широким лугом, на пологом всходе, стоит Тёсово, и над его крышами поднимаются дымы, больше, чем я насчитал в прошлый раз.

Луг перед деревней скошен только у самого края, полосой шагов в двадцать, дальше трава стоит выше колена, сухая, побуревшая сверху. Колея идёт через неё к околице, и от первых дворов нам навстречу уже бегут дети, трое, потом ещё двое, босые, в одних рубахах. Добегают до лошади, разворачиваются и бегут обратно рядом с колесом, крича что-то через плечо тем, кто остался во дворах.

В прошлый раз Тёсово встретило нас проваленными кровлями и пустыми глазницами окон. Провалы никуда не делись, но у трёх дворов вдоль улицы лежат штабеля светлых досок, переложенных поперёк брусками, чтобы продувало. Один дом перекрыт новым тёсом наполовину, и граница со старой, почерневшей кровлей идёт ровно по коньку. Другой обшит по углу свежими досками, и на солнце этот угол светится так, что видно от околицы.

Завид ждёт нас у навеса, там же, где сидел в прошлый раз, только стоит, опираясь на палку. Палка у него толстая, неошкуренная, свежая, и правую ногу он ставит осторожно: сначала палку, потом ногу, и только потом переносит на неё вес. Штанина на голени топорщится от повязки. Когда телега останавливается, он идёт к ней сам, не дожидаясь, пока мы слезем. Горан спрыгивает с передка, и они обнимаются, хлопая друг друга по спинам.

— Спасибо тебе за травницу, Горан, — говорит Завид. — Кабы не она, не стоять бы мне.

Потом он протягивает руку мне. Рука у него сухая и тяжёлая, и держит он мою ладонь дольше, чем держат при встрече.

— Приехал, — говорит он. — Ну, слава богу.

С крыльца спускается Купава, кланяется нам в пояс, говорит, что баню затопят к вечеру, и уходит обратно в дом. Бажен отгоняет телегу с плиткой к сараю, разгружать.

Под навесом всё как было: крыша на четырёх столбах, две лавки друг против друга, дощатый стол. На столе лежит кожаная карта, придавленная по углам двумя камнями и кружкой. Пока Завид с Гораном усаживаются, я разглядываю её. Знакомые отметки углём, где рубили, где собираются рубить, стёртые и наведённые заново. А за ними, далеко от деревни, по краю кожи, разбросаны крестики, редкие и мелкие, и у некоторых рядом стоит ещё и чёрточка.

— Это Бажен отмечал, — говорит Завид, заметив, куда я смотрю. — Где камни в лесу видел. Где крест, там видел, а где ещё черта, там, говорит, совсем худой, в землю ушёл.

Я считаю крестики и запоминаю, как они лежат. Почти все с одной стороны, за оврагом.

Млава выносит квас, ставит на стол хлеб и миску с солёными грузденями, кланяется и уходит. Горан отпивает, вытирает усы и сразу начинает про своё, будто и не было дороги.

— Я к тебе, Завид, за делом. Плитки воз я тебе привёз, то за доски, как уговаривались. А ещё вот что. Мяса у нас к зиме мало, сам знаешь, охотники наши после того похода кто на ногах, кто нет. Скотину бы мне. Зерна дадим осенью, как обмолотим, полей нынче много посеяли.

Завид слушает, потом долго мнёт пальцами корку хлеба.

— Пару тёлочек