Июль 1941 года. Книга 6 - Алексей Михайлович Махров

Раненый возле моста продолжал орать от боли. Иногда пулемёт перекрывал его голос, потом стрельба стихала, и крик снова становился слышен. Где–то впереди рядом залегли остальные немцы, но никто не пытался добраться до него. Они прекрасно понимали, чем закончится попытка вытащить человека с открытого места под перекрёстным огнем.

Я снова прислушался к лесу.

Там опять заговорил автомат. Одна очередь. Через несколько секунд вторая. А вот винтовок больше не было слышно.

Я нахмурился. Такое изменение настораживало. Но придумывать варианты происходящего можно было бесконечно, только толку от этого — никакого.

Атака на мост окончательно захлебнулась. Немецкие пулемёты постепенно прекратили стрельбу. Похоже, их расчёты тоже поняли, что всё сорвалось.

Я осторожно выглянул и заметил слева движение между кустами. Присмотрелся и понял — Горелов снова меняет позицию, таща за собой пулемёт. Значит, жив. Это уже хорошо.

Я решил, что теперь могу хотя бы попытаться разобраться с происходящим в тылу и начал медленно сдвигаться назад, стараясь не поднимать голову выше травы. Первые несколько метров прошёл почти на локтях, потом между мной и противоположным берегом оказались два толстых ствола, и стало немного спокойнее.

Крик раненого постепенно становился тише. Не потому, что он перестал орать, а потому, что я удалялся от мостика.

Автомат в лесу тоже больше не стрелял.

Вот это мне нравилось гораздо меньше.

Я уже собирался подняться и перебежать к следующему дереву, когда прямо за ним показался человек. Автомат сам собой прыгнул в руки, но через мгновение я узнал Гаврилюка. Гимнастёрка на груди потемнела от пота, лицо раскраснелось, однако никаких следов крови я не заметил.

— Гриша! — окликнул я его, опуская автомат. — Давай сюда!

Он сразу повернул в мою сторону, и тяжело опустился рядом. Несколько секунд Гаврилюк восстанавливал дыхание, а я внимательно осматривал его, пытаясь понять, не ранен ли. Наконец он заметил мой взгляд и раздражённо махнул рукой.

— Не сверли глазами, Володь, целый я, — проворчал Гаврилюк, вытирая ладонью мокрый лоб. — Немцы появились, вот и пришлось немного побегать.

— Это я уже понял, — нахмурился я. — Сколько их было?

— Трое, — ответил Гаврилюк и, немного отдышавшись, добавил: — Перли по лесу, как лоси. Я сначала услышал, как ветки трещат. Решил, что кто–то из наших возвращается. А потом между деревьями каска мелькнула.

— Обошли нас, стало быть, — кивнул я, холодея внутри.

— Я потом глянул на трупы — ноги по колено мокрые, — сказал Гаврилюк. — Видать перешли ручей где–то в стороне от мостика и хотели вам в тыл выйти. Ещё метров тридцать, и тебя бы увидели. Но я их первым засек.

Я тихо выматерился. Получалось, немецкий командир оказался сообразительным и понял, что одной лишь лобовой атакой нас не взять. И его замысел оказался довольно удачным, если бы они не наткнулись на Гаврилюка.

— Первый ко мне сбоку вышел. Второй шёл чуть сзади. Я решил не ждать, пока они ещё ближе подойдут, и дал очередь, — начал рассказывать Гаврилюк, уже почти успокоившись после горячки боя. — Они почти на одной линии оказались. Первого сразу завалил. Второй тоже упал, и даже один раз успел выстрелить. Третий залёг за сосной и начал палить. Стрелял неплохо, зараза. Одна пуля кору с дерева возле самого лица выбила. Потом мне надоело сидеть на одном месте, и я его обошел. И пристрелил обоих — его и подранка.

— А что с Келлером? — поинтересовался я.

При этих словах Гаврилюк заметно приуныл. Он отвёл взгляд в сторону леса, где несколько минут назад закончилась его собственная небольшая война, потом снова посмотрел на меня. Выражение лица у него стало таким, что мне сразу перестал нравиться дальнейший разговор.

— Келлер сбежал, — ответил Гаврилюк, поморщившись. — Сучара… Я его специально поглубже посадил, чтобы с дороги не увидели и шальная пуля не достала.

Я не сразу ответил, пытаясь уложить услышанное в голове. Даже повернулся и посмотрел в ту сторону, словно гауптман мог сейчас показаться между деревьями. Разумеется, никого там не было.

— Как сбежал? — глупо спросил я. — Руки у него были связаны?

— Конечно, связаны, — подтвердил Гаврилюк, явно начиная злиться не на меня, а на саму ситуацию. — И остались связанными. Он, гад, воспользовался тем, что я с третьим фрицем перестреливался, поднялся и рванул в лес. Я даже не сразу заметил. А когда всё закончилось, повернулся к Келлеру, а за деревом пусто. Я не сразу в погоню бросился, — признался Гаврилюк. — Сначала трупы проверил. Я же не мог оставить за спиной живого врага и нестись за пленным, рискуя получить пулю в затылок. Поэтому он минуты на три оторвался. Но по пути такие следы оставлял, что слепой разберётся.

Гаврилюк говорил без суеты, но по интонации чувствовалось, что погоня его изрядно разозлила. Он несколько раз сжал и разжал пальцы.

— Догнал я его метров через сто. Этот засранец бодро драпал, — усмехнулся Гриша. — Я даже удивился. Руки за спиной, говно в штанах, а несётся будь здоров. Наверное, страх подгонял. Я ему крикнул, чтобы остановился, но он только быстрее припустил.

— По–немецки крикнул? — усмехнулся я.

Гаврилюк посмотрел на меня с таким выражением, будто сомневался в сохранности моего рассудка.

— Конечно, Володь. Я же каждый вечер перед сном немецкий учу, — язвительно произнёс он. — По–русски я крикнул. Громко. Даже дурак бы сообразил, что надо остановиться.

— Значит, не сообразил, — я коротко рассмеялся.

— Видимо, нет, — согласился Гаврилюк. — Он даже головы не повернул. Продолжил бежать. Я сначала стрелять не хотел. Всё–таки живой пленный, да ещё гауптман, да ещё из штаба. Думал, догоню и обратно приведу. Но потом понял, что если дальше за ним гнаться, могу слишком далеко уйти от нашей позиции.

— И пристрелил, — закончил я за него.

— Пристрелил, — подтвердил Гаврилюк.

Я некоторое время смотрел на товарища, а затем уточнил:

— Точно насмерть?

— Проверил, — твёрдо ответил Гаврилюк. — Подошёл, перевернул. Всё. Там уже без вариантов.

На несколько секунд разговор оборвался. Со стороны моста донеслась одиночная пулемётная очередь, затем снова стал слышен раненый немец. Кричал он уже слабее, чаще переходя на протяжные стоны, но даже отсюда звук раздражал нервы. Я невольно посмотрел в сторону ручья, потом снова перевёл взгляд на Гаврилюка.

Жалеть Келлера, как человека, я не собирался. Гауптман добровольно пришёл