Июль 1941 года. Книга 6 - Алексей Михайлович Махров
Я несколько секунд обдумывал сказанное и не нашёл ни одной причины предъявлять Гаврилюку претензию. Выбор у него действительно был простой: либо следить за связанным пленным и позволить трём вооружённым немцам подойти вплотную, либо заняться непосредственной угрозой. Келлер оказался не дураком, понял это так же быстро и воспользовался единственным шансом. Не свезло, не фартануло…
— Ладно, хер с ним, — сказал я. — Нам и без него дел хватает.
Гаврилюк покосился в сторону моста и прислушался к редким выстрелам.
— Они атаковали? — спросил он.
— Попытались, — ответил я. — Семь или восемь человек рванули прямо к мосту под прикрытием двух пулемётов. Одного я снял, Горелов ещё троих. Один раненый лежит перед настилом. Остальные успели уйти назад.
— Значит, это он орёт? — догадался Гаврилюк, поморщившись. — А наши?
— Все живы. Дрозденко и Климчука я на фланги послал, — сообщил я. — И кто–то из них, стало быть, не доглядел… А Горелов, красавчик, очень грамотно воюет. Видел его после атаки. Снова менял позицию. Так что пока всё вроде бы нормально.
Гаврилюк удовлетворённо кивнул. Судя по его лицу, собственная перестрелка и погоня уже отходили на второй план, уступая место беспокойству за общую обстановку. Он осторожно выглянул и осмотрел окрестности.
— Хорошо они народу потеряли, — задумчиво сказал Гаврилюк, оценив количество вражеских трупов. — Ещё одна такая атака, и охранять штаб будет некому.
— Вот об этом я сейчас тоже думаю, — признался я. — Келлер ведь говорил, сколько у них охраны было — двадцать четыре человека.
— Четверых мы на мосту сняли. Значит, после этого оставалось двадцать, — сразу сообразил Гаврилюк.
Он несколько секунд шевелил губами, продолжая подсчёт.
— Еще троих Горелов пристрелил сразу после подрыва. Да и я с Дрозденко по нашей старушке «Праге» очередями прошлись, — сообщил я. — Потом еще одного у самого моста. Получается минимум четыре, а скорее всего пять–шесть убитых и раненых. Но даже если взять меньшую цифру, после первого столкновения их оставалось шестнадцать.
— Трое из них пошли в обход через лес и наткнулись на меня, — добавил Гаврилюк. — Осталось тринадцать.
— Последняя атака обошлась им еще дороже. Один остался на дороге после моей очереди. Троих положил Горелов. Пятый валяется раненый и, судя по воплям, в ближайшее время никуда не пойдёт, — сказал я, задумчиво поглаживая подбородок. — Итого: их теперь восемь. Или даже чуть меньше.
Я нахмурился и пересчитал ещё раз, уже медленнее, проверяя себя. Ошибиться на одного человека я вполне мог. Кто–то из упавших после наших выстрелов мог оказаться лишь легко раненым. Но даже если добавить немцам одного–двух «воскресших», общая картина не менялась.
Боеспособная охрана практически закончилась.
Около двух десятков человек вышли сегодня к мосту. Из них больше половины уже лежали возле дороги и в лесу. Из оставшихся, как минимум четыре человека — расчеты пулемётов. Получалось, что бросить в новую атаку их командир может не более пяти–шести человек. Вот и вся ударная сила.
Осознав это, я медленно выдохнул.
Ещё час назад сама цифра «двадцать четыре» звучала неприятно. Ведь нас всего пятеро. Если смотреть только на количество боеспособных «штыков», арифметика получалась настолько простой, что можно было заранее выбирать удобную сосну для собственного надгробия.
Но теперь я понимал, насколько обманчивым было такое сравнение.
Впрочем, оставались еще примерно два десятка штабных работников. И их тоже можно бросить на прорыв.
Да, водитель наверняка умеет стрелять из винтовки. Связист тоже проходил подготовку. Штабной писарь способен зарядить карабин и нажать на спуск. Офицер тем более знает, с какой стороны у пистолета ствол. Но всё это не превращает людей, чья обычная работа — обеспечивать функционирование штаба, в опытную пехоту.
Чем больше таких людей немцы отправят к мосту, тем менее работоспособным будет штаб. Можно отправить водителя в атаку, но если его положит Горелов, кому–то другому придётся садиться за руль. Можно выдернуть радиста из «Функвагена», но тогда машина связи превращается в тяжёлый броневик с рамочной антенной.
Штаб должен не только прорваться. Он должен после этого ещё как–то функционировать.
Я устроился удобнее, положив автомат на корень сосны, и впервые за долгое время позволил себе немного расслабить плечи. Не потому, что опасность миновала. Немцев всё ещё было много, и у них оставались два пулемёта, а помощь из Пинска могла появиться только ночью.
Но положение перестало выглядеть безнадёжным.
Мост разрушен. Пройти по нему ни одна машина пока не сможет. Охрана понесла тяжёлые потери. Попытка глубокого обхода закончилась гибелью всех отправленных туда солдат. Последняя атака захлебнулась буквально в нескольких метрах от переправы.
А мы пока не потеряли ни одного человека.
Я снова посмотрел на дорогу. Раненый возле мостика больше не кричал, только иногда слабо стонал. Его товарищи не пытались приблизиться. Один из пулемётов дал короткую очередь по кустам, будто немецкий стрелок решил напомнить о своём существовании, затем снова наступила относительная тишина.
В Клённиках продолжали работать двигатели. Но теперь этот звук воспринимался иначе. Раньше он означал, что штаб вот–вот сбежит и мы можем не успеть ничего сделать. Теперь моторы работали впустую. Можно было сколько угодно прогревать машины, и торопить водителей. Пока посреди мостового настила зияла прореха, фургоны и «Функваген» останутся в деревне.
А чтобы добраться до этой прорехи с инструментами и начать ремонт, немцам сначала нужно было убрать нас.
И тут я неожиданно почувствовал, что улыбаюсь.
— Ну, давайте, суки, — тихо и почти беззлобно проговорил я. — Попробуйте ещё раз.
Глава 19
Следующие два часа оказались, пожалуй, тяжелее самого боя.
Когда стреляют, всё проще. Есть противник, есть направление, откуда летят пули, есть конкретная задача, которую надо решить прямо сейчас. Лечь ниже. Сменить позицию. Выбрать цель. Дать очередь. Не высовываться там, где тебя уже засекли. В такие минуты мозг работает быстро и почти не оставляет места для лишних мыслей.
А вот когда противник затихает, начинается самое неприятное.
Немцы после последней неудачной атаки больше не пытались приблизиться к мосту. Изредка от дороги доносился одиночный выстрел, но пулемёты голоса не подавали. Я тоже не собирался напоминать о себе без необходимости и лежал за выбранной сосной, периодически меняя положение, чтобы не затекали руки и ноги.
Раненый перестал стонать. Умер он, или потерял сознание, я определить не мог.
Возле «Праги» тоже почти ничего не происходило. Изредка над бортом