Кабальеро - Виктор Коллингвуд

Акаитчо развернулся ко мне, мимикой показывая. что надо преследовать. Я запретил.

— Не гнаться! Сначала разберёмся с пожаром.

Конечно, очень хотелось переловить этих сукиных детей всех до единого. Но пришлось взять себя в руки. Якутат горит, надо его тушить, а отступление в такой войне частенько оказывается приглашением в засаду.

Постепенно стрельба замолкла.

Убитых оказалось восемь: трое русских, четверо местных работников и один воин атна, которого нашли у самого лабаза, — он лез внутрь, где кричали. Раненых было втрое больше, среди них хватало тяжёлых. Двоих связанных мы отбили у самых ворот, а четверых жителей нападавшие увели ещё в самом начале.

Затем я разыскал коменданта и принялся выяснять, как он дошёл до жизни такой. Выяснилось, что мои указания были выполнены ровно наполовину. Сигнал тревоги комендант завёл, усилил караул. Учения гонял раза три за зиму, «когда позволяли работы». Злоупотребления промышленных разбирал медленно. В общем, сделал всё наполовину, и результат вышел соответствующий.

Наши разборки прервало появление пленных. Было их двое: молодой воин с простреленным бедром и другой, постарше, которого замели возле вражеских бат. Говорили с ними через Кетля и Фрола.

Первым делом получили подтверждение того, что это не Котлеан. Напал тот самый здешний род, чьи люди гоняли меня зимой по насту. Дальше пошёл длинный и путаный список жалоб, из которого мне надо предстояло выцедить правду. Короче, знакомая история.

За работу не платили вовсе, а случалось — совали табак или дрянные, испорченные товары. Улов из устья местной речки отобрали, сославшись на компанейское право. Женщину, взятую промышленным алеутом «до разбирательства», родне так и не отдали. Ну и главный повод: склады на Якутате богатые, ограда дырявая, а порох и ружья — они всегда нужны.

Ларионов слушал, багровел и вставлял реплики, точно адвокат на процессе. Про табак, мол — ложь. Про улов — не отбирали, а «забирали в счёт долга». Про женщину — сама не хочет уходить.

Возможно, он и не врал, просто каждый из этих рассказов был раздут вдвое, как всякая обида. Мне, в общем, было плевать. Меня занимало другое: показал ли кто-нибудь из обиженных дорогу к погребу. Обиженный работник, знающий, где лежит твой порох, легко становится вражеским разведчиком, причём обученным за твой же счёт.

— Обвинять сейчас не стану, — сказал я Ларионову. — Отбились — уже хорошо. Но садитесь в осаду. За ограду без охраны не ходить, оружие держать при людях, порох снова в одну кучу не собирать. Я вернусь с войском. Второй раз вам так не повезёт.

Он кивнул с облегчением. Рано радуетесь, батенька!

— И вот ещё. Бесплатные работы прекратить нынче же. За всё, что взято, — расплатиться или записать долг в ведомость, при свидетелях. Женщину вернуть родне либо разобрать дело при её родичах, при мне и при попе. Работников, которых держите силой, отпустить.

— Ваше сиятельство, эдак они решат, что нас можно бить!

— Они уже решили, Сергей Фёдорович. Мы видели это сегодня утром. Теперь придётся отучать. Долго! А после войны мы с вами сядем и поговорим отдельно. Обо всём.

* * *

На другое утро мы проверили бочки и убедились, что, несмотря на водные процедуры, порох уцелел. Дерево разбухло, обручи сели плотнее, а внутри было сухо. Погиб лишь порох из битой тары у порога, залитый водой во время тушения, да и хрен бы с ним. Ларионов ходил вокруг штабеля счастливый, как школьник, которому вернули отобранную рогатку.

Пока комендант занялся восстановлением сожжённого, я вернулся на «Елисавету». Тут, в якутатской гавани, за косой, мы наконец поставили на канонерку карронаду.

Тали завели с рея «Елисаветы», и полторы тонны чугуна медленно поплыли над водой, будто кит на верёвочке. Сукин командовал шёпотом: на такелаже орать бессмысленно. Орудие село на кильблоки, лодку повело, корма ушла в воду на добрых полфута.

— Припас вперёд, — сказал лейтенант. — И троих гребцов с кормы убрать. Она у нас теперь дама с характером.

Командиром на канонерку я поставил боцмана Ерофеича — того самого, что придумал подрезать канат «Клео» верпом на поплавках. Крепление Сукин проверил дважды, откат просчитал, а после взял нового хозяина лодки за пуговицу и объяснил ему основы предстоящей службы: без нужды не палить, борт не перегружать, в свежую погоду держаться за «Елисаветой», на волне не геройствовать. Лодка низкобортная, а море тут дурное.

— Ясно, Иван Андреевич.

— Ни черта не ясно. А ну повтори!

Боцман оттарабанил ответ. Лишь с третьего раза Сукин был удовлетворён.

Захваченные баты законопатили и привели в божеский вид. Мы тем временем думали, что предпринять далее. Конечно, очень хотелось добить гадов, напавших на Якутат. Но разведчики-атна, ушедшие в лес, сообщили, что противник рассеялся в лесах в глубине континента. Ловить их там — это терять темп, а Резанов потребовал немедленного наступления, причём такого, о котором не стыдно отписать в Петербург.

Но тут выяснилось, что нападавшие были все, как один, из прибрежных кланов.

— Дайте мне пару пушечных кораблей, — попросил Ларионов, — и я их загоняю. Сами уйдут из этих мест, или каяться придут.

Так и сделали. Погрузили союзников-атна в захваченные баты, оставили канонерку, чтобы отбиться от тлинкитов, если они вернутся под Якутат, и отплыли на Ситку. Майору пообещали прислать оттуда ещё пару кораблей.

* * *

Домой я явился в палёном сюртуке, с обожжёнными бровями и в полной уверенности, что заслужил почетную встречу. Ага, щаз!

Моана взяла меня за подбородок и повернула лицо к свету. Тея зашла с другого боку и стала считать вслух:

— Раз дырка. Два дырка. Три…

— Это сажа, а не дырка.

— Сажа тоже считать?

— Сажу не надо.

— Тогда я сажа отдельно считай, — решила Тея.

Затем в обстановке осуждающего молчания они стащили с меня сюртук. Моана осмотрела на свет рубаху, нашла прожжённую дыру на плече и показала Тее. Та поглядела и сказала что-то по-своему, коротко и, судя по лицам обеих, крайне обидное.

— Что она сказала?

— Она сказала: твой ум остался на корабле, — перевела Моана.

— Плохо переводить, — заметила Тея. — Я говорить: в вода.

— Девочки, когда я вижу вас, сразу теряю разум! — попытался отшутиться я.

Тут дверь толкнули снизу, и в комнату протиснулся Черныш.

Пса со стрелой под лопаткой я оставил на попечение своих женщин и, честно говоря, простился