Кабальеро - Виктор Коллингвуд

— Не очаги, — сказал Сукин. — Горит, Фёдор Иванович.

Сукин заорал на палубу. В общем, началось.

Команда заняла места без суеты, точно репетировала это неделю. Комендор сдёрнул чехол с бортовой двенадцатифунтовой, из крюйт-камеры подали заряды, кто-то волок ящик с картечными жестянками. Канонерку и бату Сукин держал у борта и вперёд не пускал: пока не видно обстановки, соваться туда глупо.

В прошлой моей жизни на такой случай выла сирена, а тут вся тревога — колокол да глотка часового. Я взял трубу.

Ново-Российск горел с трёх углов. Ни пожарной команды, ни огнетушителей тут отродясь не водилось — тушат вёдрами и молитвой. Пылали внешние сараи и баня. С северной стороны в ограде зиял пролом шагов в десять. На отмели лежали чужие баты, вытащенные носами на песок. Внутри стреляли. У ворот шла свалка, и там же мелькали атна — дрались вместе с нашими, не подаваясь назад.

Защитники сидели в середине поста, вокруг казармы и конторы, и вроде бы отбивались.

— Кетль! Что за твари там на наших нападают?

Тлинкит долго смотрел на баты, знаки и одежду. Потом коротко ответил. Это был тот самый здешний род, чьи люди гоняли меня зимой по насту. Не Котлеан, но тоже ничего хорошего. У этих свои счёты — с Ларионовым, с постом и со всеми нами разом.

Потом я разглядел такое, что меня продрало по хребту.

Нападавшие действовали продуманно, они сразу пошли к кладовой и казарме, где стояли ружейные стойки, не задерживаясь ни у изб, ни у скотины. Значит, кто-то подробно растолковал им, где что лежит. Знать такое мог только свой, просидевший внутри не первый месяц.

И третья партия уже подходила к пороховому погребу, а стоял он снаружи ограды, у самой воды.

Ларионов, хрен ему в глотку, разделил запас надвое. Одну часть увёз наверх, другую оставил внизу, где удобнее выгружать с лодок.

— Дистанция? — спросил я.

— Три кабельтова. Наши близко, — Сукин не отрывался от трубы. — Заденем своих.

— А если они возьмут порох?

Он молчал одну секунду. Для меня она растянулась на полчаса.

Мы оба понимали, что дело дрянь! Унесут порох — получат общак на всю осеннюю войну. Взорвут — не станет ни поста, ни защитников, ни атна, ни разговора. Ждать было нельзя.

— Картечью. По тем, у погреба!

— Есть картечью.

Сукин сам подправил поворот, чтобы борт лёг вдоль берега и залп ушёл от казармы к воде. Расчёт выкатил пушку. Всё это заняло меньше времени, чем моё решение.

Одновременно за бортом стучали вёсла: Акаитчо со своими, Тыгак и Кетль перебирались в канонерку и бату. Сразу после выстрела они пойдут на берег, отсекут чужих от лодок и пробьются к нашим.

— Готово!

— Пли!

Ударило так, что палуба подпрыгнула, и весь мир на секунду заволокло белым. Капец врагу, хана ушам.

Картечь ударила по берег. У погреба людей смело, как ветром: трое так и остались лежать, прочие брызнули врассыпную — кто за угол, кто в воду, кто просто побежал. За частоколом закричали, и крик был радостный: там поняли, что пришли свои.

Всё, поспели вовремя!

Ветер отнёс дым. В пяти саженях от погреба, с наветра, горел сарай. Искры уже сыпались на дранку кровли, у двери тлело раскиданное тряпьё. Рядом на песке валялись два пороховых бочонка, брошенные при бегстве.

Сукин опустил трубу.

— Если там осталось хотя бы половина прежнего запаса…

— В шлюпки! Живо!

Канонерка и бата отвалили от борта. До берега оставалась половина кабельтова вязкого мелководья, где вёслами не разгонишься.

Огонь уже полз по кровле погреба.

А там порох!

Гребцы налегли на вёсла, стараясь быстрее подойти к берегу и помочь пылающему Якутату.

«Елисавета» уже не могла поддержать нас огнём. Над водой тянулся дым, видимость упала, и картечь ударила бы по своим. Сукин держал борт вдоль берега, чтобы всякий на песке видел выкаченную пушку и думал о ней, а не о нас.

А дальше пошла потеха. Индейцы с криками бросились в бой: Акаитчо со своими атна — налево, Кетль с тлинкитами — направо. А мы с Ефимкой и десятком моряков бросились прямо к погребу, с вёдрами и баграми, словно пожарный расчёт, только без единого огнетушителя.

На берегу царила неразбериха: всё горело, стреляли из-за каждого угла, кто-то полз к воде, оставляя за собой тёмную борозду, а за частоколом наши палили в белый свет, не разбирая, кто перед ними.

Вскоре мы оказались у погреба. Горели кровля и навес перед дверью. Сам порох лежал внутри, в закрытых бочонках, а у порога валялись разбитая тара и чёрная дорожка зерна, растянутая шагов на пять.

— Целые бочки катить к воде! — заорал я. — Заливайте их водой. Кровлю растаскивай баграми, всю, к чёртовой матери!

Тут из-за крайнего сарая дважды ударили выстрелы. Пуля щёлкнула по бревну возле Ефимкиной головы. Парень присел, не выпустив ведра. Стрелка тут же снял из лука Тыгак, остальных бандитов отбросили индейцы Акаитчо. Мы тем временем начали выкатывать из горящего склада бочки.

И тут огонь дошёл до рассыпанного пороха.

Дорожка вспыхнула разом и огонёк побежал по земле шипящей, как по запалу у петарды. Шла она прямо к вытащенным нами бочкам. Люди шарахнулись. Ефимка дёрнул меня за рукав так, что чуть не вывернул плечо.

Спасла нас только сила и быстрая реакция Фёдора Толстого. Стремительно рванув к пороховой дорожке, я ударом ноги прервал её, взрыхлив песок. Огонь добежал до моего сапога, полоса зашипела, выпустила облако вонючего дыма и погасла в трёх шагах от бочек с порохом. Порох был спасён!

Только теперь я смог оглядеться. Дела шли скверно. Напавшие тлинклиты успели войти за внешнюю ограду, занять два строения у ворот, запалить несколько изб и лабазов, положить кого-то из работников и отрезать берег от середины поста. Двоих наших они уже вязали, чтобы увести с собой.

Но появление воинов-атна, промышленных людей и моряков переломило ход боя. Тлинклитов начали теснить, выбивая их из городка. К тому же Сукин картечным огнем запер берег, а моряки с «Елисаветы» сошли на песок и встали цепью между водой и постом. Акаитчо двинул к своим, соединился со второй полусотней и начал выдавливать чужих из внешних строений.

Когда до нападавших дошло, что море закрыто, они бросили лодки, оставили