Кабальеро - Виктор Коллингвуд

Резанов сразу нехило так поднапрягся.

— Много ли бьют?

— Троих на прошлой неделе. Артель бросила снасть и ушла. Обложили со всех сторон.

Вот это уже хреново! Без дров не выпарить рассола и не сохранить улова. Исчезнут запасы — нечем будет кормить работников и союзные роды; те с голоду откочуют либо вернутся к Котлеану, прихватив наши ружья. Следом встанут верфь, кирпичный обжиг и кузня.

Котлеан оказался умнее, чем мне хотелось, вот же поганец. Крепость ему брать незачем. Достаточно сидеть в чаще и снимать с нас понемногу, как рэкетир с ларька, пока тот сам не закроется.

— И что же вы намерены предпринять? — снисходительно спросил Резанов.

Камергер уже смекнул, что дело дрянь, и заранее радовался: расхлёбывать не ему.

— Вышибем, — сказал я. — Настоящие воины-лесовики, атна, уже идут к нам. Пока рубите на нашем острове, что можно взять без дальнего выхода. Недолго потерпим.

Баранов быстро поднял на меня глаза. Он-то понял, о ком речь, и помнил, что я жду их со дня на день.

Резанов ничего этого не знал и услышал, стало быть, обычное графское бахвальство.

— Дай-то бог, Фёдор Иванович! Дай-то бог.

* * *

Договорить нам не дали. С вышки забил колокол: три раза, пауза, снова три. Тревога.

Я развернулся к бухте. Из-за мыса выходили семь или восемь бат, за ними шёл компанейский бот под грязным парусом. Все набиты людьми, а с такого расстояния ни фига не разберёшь: ни лиц, ни знаков.

Тут началось то, ради чего, если честно, я всю зиму и портил людям нервы.

Караул захлопнул ворота, не дожидаясь приказа. Бабы с ребятишками привычно потянулись за частокол, словно на работу: эту эвакуацию мы гоняли до тошноты ещё по снегу. Расчёты уже разбирали банники у крепостных пушек. Канонерские баты отвалили и пошли навстречу широким веером, а Кетль со своими встал мористее, откуда удобно отрезать отход чужакам.

Сукин рявкнул на боцмана, и «Елисавета» начала разворачиваться так, чтобы прикрыть рейд бортовыми двенадцатифунтовыми.

Резанов открыл, было, рот — что-то насчёт распоряжений и порядка. Его попросту не услышали: каждый уже нёсся туда, где ему по расписанию быть.

Такой порядок радовал меня больше всех кирпичей и коптилен. Люди знали своё дело и не ждали начальства. Вот это была служба; парада с меня хватило ещё утром.

— Атна! — крикнул с воды Кетль и добавил что-то ещё, длинное.

Тыгак, стоявший рядом, кивнул:

— Его знак. Медная река знак. Не колоши.

— Не стрелять! — гаркнул я. — Тревогу не отменять, пока сам не увижу, чёрт вас дери!

Мало ли кто нацепил чужие знаки, хрен разберёшь.

Оказалось — свои. Отлично! Бот подошёл к пристани, и на доски первым шагнул Акаитчо: в русской рубахе поверх кожаной, с новым ружьём за плечом и с физиономией гостя, заставшего хозяев не в духе. За ним посыпались воины, следом выгружали мешки, оружие и псов — рослых, лохматых, с наглыми жёлтыми глазами.

Первым делом эти твари обошли пристань и обнюхали Резанова. Камергер стоял соляным столбом.

Акаитчо оглядел закрытые ворота, бегущие расчёты и жерла, глядящие в его сторону, и вынес вердикт:

— Русские любят бояться!

Мезенцев перевёл, добавив от себя «извольте не серчать». Какое там! Я ржал в голос.

Самое занятное выяснилось потом: по дороге они завернули в Ново-Российск и перепугали его до икоты. Зазвонил колокол, испуганный народ забегал по двору кругами, ровно тараканы при свете.

— Будь мы враги — всех убить можно! — гордо заключил Акаитчо.

Твою мать! Я ведь Ларионова предупреждал! Своей рукой писал, что с севера пойдут числом немалым союзники и встречать их надо без пальбы. Ларионов завёл колокол и выставил караул. Научить людей действовать по набату руки не дошли. Такой позор комендант месяц будет помнить, коли не задубеет вовсе.

Акаитчо тем временем закончил осмотр нашей суеты и подобрел:

— Тут хорошо. Тут воины.

— Стараемся, — сказал я. — Ворота отворить, гостей кормить!

* * *

Пока их вели к кострам, я считал по головам. Насчитал пятьдесят два и мальчишку при собаках.

Полсотни! А уговаривались мы на полторы.

Вот тут во мне проснулся тот прежний я, который очень не любил когда его держали за лоха.

— Спроси его, — сказал я Мезенцеву. — Где остальные сто? Уговор на сто сорок был!

Акаитчо выслушал и окаменел. Он обиделся по-настоящему, отвернулся вполоборота и заговорил быстро, куда-то мимо меня.

Перевод потянулся через двоих. Акаитчо выучил десятков шесть русских слов, и короткие фразы рубит сам. Длинные переводит сперва толмач-алеут, затем Мезенцев; половина смысла теряется по дороге. Эллочка, помнится, обходилась тридцатью словечками и покрывала все случаи жизни. Акаитчо имел вдвое больший запас, но он — живой, ему не на всё хватало.

Короче, смысл такой. Атна идут тремя отрядами. Первая полусотня пришла на Ситку, вторая должна быть где-то в районе Ново-Российске, а третья выйдет к устью Медной через неделю. Разделились они, чтобы не окочуриться с голоду: в лесу крупным отрядам трудно прокормиться, а провианта им из Якутата так и не подкинули.

Вот сукин сын этот Ларионов!

Так или иначе, а по уговору, воинов Акаитчо надо было вооружить. Вздохнув, я велел открыть оружейку — при нём, при Кетле и при всех, кто хотел смотреть.

Подарками тут и не пахло. Это была уплата по уговору, и расплачивались при всех, чтобы завтра никто не отказывался от своих слов. Кусков вносил в ведомость каждый ствол, Сукин щёлкал замками и заглядывал в дула. Два ружья он отставил сам, не дожидаясь просьбы.

— Эти в починку! Гостям не дам, стыдно.

Акаитчо взял одно из отобранных, глянул в дуло, вернул на место и сказал что-то короткое, судя по лицу — про мать этого ружья. Мезенцев перевести не решился.

А Кетль стоял в стороне и смотрел, как я наделяю пришельцев-атна ружьями, теми самыми которые Баранов не дает даже союзникам-тлинкитам.

Вождь приберёг собак напоследок. Зимой я считал их тягловой скотиной для нарт и грузов: пятнадцать вёрст в день. Снега нынче нет, а псов они притащили — стало быть, чего-то я не понимаю.

По знаку вождя один кобель лёг у мешков и перестал существовать. Второго послали по следу мальчишки,