Заноза для Ромашова - Маргарита Светлова

Я подхватил её на руки и поразился, какая она лёгкая. Канареечка не отстранилась. Только прижалась лицом к моей шее, и от этого простого движения меня пробрало до самого нутра. Я больше не мог ждать. Да и не хотел. Не после того, как увидел её с ножом. Не после того, как понял, что мог её потерять.

Я нёс её в спальню и чувствовал, как бешено колотится сердце. Слишком долго я сдерживался. Слишком долго убеждал себя, что она — просто работа, просто временная обуза, просто девчонка, которую нужно защищать.

Я опустил её на кровать и на мгновение замер. Не мог оторвать от неё взгляда. Она лежала, глядя на меня снизу вверх, и в этом взгляде не было ни игры, ни кокетства. Только тихая просьба: не уходи, не останавливайся, будь здесь. И я понял, что пропал.

Окончательно.

Бесповоротно.

Мои пальцы дрожали, когда я взялся за край её футболки. Медленно, почти благоговейно, я потянул ткань вверх, открывая её кожу сантиметр за сантиметром. Она не сопротивлялась. Только прикрыла глаза, позволяя мне делать это. Я снимал с неё одежду, словно распаковывал самый дорогой подарок в своей жизни. Каждый открывшийся участок кожи — её плечи, ключицы, ложбинка между грудей — бил меня под дых сильнее любого удара. Она дышала часто и прерывисто, и я чувствовал, как её дыхание сбивается ещё сильнее, когда я сдвигал ткань. В груди разливалось что-то жаркое и опасное, и я уже не мог думать — только чувствовать, только видеть, как она открывается мне, как доверяется без оглядки.

Я стянул с неё джинсы — и она опять не сопротивлялась. Только приподняла бёдра, помогая мне, и этот жест — простой, доверчивый — едва не сорвал последний предохранитель в моей голове. Я целовал её плечи, ключицы, грудь, живот, вдыхал её запах, чувствовал, как её пальцы запутываются в моих волосах, как она притягивает меня ближе, как её тело отвечает каждому моему движению.

Я вошёл в неё — и на мгновение потерял способность дышать. Она была слишком узкой. Настолько, что я почти задохнулся от этого ощущения. Каждый миллиметр давался с трудом, и я слышал, как она судорожно втянула воздух сквозь сжатые зубы. Её тело напряглось, пальцы впились в мои плечи до боли, и я замер, боясь причинить ей ещё больше боли.

Я открыл глаза и встретил её взгляд. Растерянный. Испуганный. Словно она только сейчас поняла, что происходит.

— Диана, — прошептал я, прижимаясь лбом к её лбу. — Ни о чём не думай. Просто чувствуй.

Она судорожно выдохнула, и я почувствовал, как её мышцы начинают расслабляться, принимая меня. Медленно. С трудом. Но она принимала. И это было круче всего, что я когда-либо испытывал.

— Моя Канареечка… — шептал я, покрывая поцелуями её лицо, веки, губы. — Сладкая девочка…

Её руки скользнули по моей спине, притягивая ближе, и я чувствовал, как она тает подо мной, как каждое моё движение отзывается в ней дрожью, как она дышит со мной в унисон.

Я брал её. До хрипа в горле, до дрожи в руках, пока мир не исчез и остались только мы двое — и это бесконечное мгновение, которое я вдруг захотел растянуть на всю жизнь. Но, увы, я так сильно её хотел, что в первый раз точно долго не протянуть. Я чувствовал, как внутри всё нарастает, как срывается дыхание, как тело не слушается.

Но она кончила первой — резко, со сдавленным стоном, вцепившись в меня так, будто я был единственной точкой опоры. Я чувствовал, как её тело сжимается вокруг меня, и я не выдержал. Мир взорвался — остались только её вздох, её тепло, её пальцы, запутавшиеся в моих волосах.

Я посмотрел на неё. Меня удивил её растерянный взгляд. Словно она испытала это впервые.

А впрочем, не важно, слегка коснувшись губ прошептал:

— Ты слаще чем я себе представлял, Канареечка…

Она смутилась и робко улыбнулась в ответ. И я снова завёлся. Смотреть на неё — такую растерянную, такую тёплую, такую мою — было выше моих сил. Я не стал себе отказывать в удовольствии. И она была не против повторить. Совсем не против.

Мы лежали, и я не мог разжать рук. Прижимал её к себе, гладил по спине, чувствуя, как её дыхание выравнивается, становится глубже, спокойнее. Я смотрел на неё — на ресницы, на тени под глазами, на лёгкую улыбку, тронувшую её губы во сне, — и внутри поднималась волна странной, почти болезненной нежности.

А потом пришло осознание.

Я воспользовался ситуацией. Она была разбита, потеряна, напугана — и я… я взял то, в чём она не могла мне отказать. Не потому, что хотела. А потому, что была слишком слаба, чтобы сопротивляться. Я не дал ей выбора. Я просто взял её, потому что хотел. Потому что не мог больше сдерживаться.

От этой мысли становилось тошно. Всё это — ошибка. Моя слабость. Она — жертва.

Оставить её себе?

Нет.

Я не имею права. Разница в возрасте, работа — да много чего против нас…

Я смотрел на неё и понимал, что завтра сделаю ей больно. Боже, как же хотелось оставить всё как есть.

Не могу.

Я сел на край кровати, сжал голову руками, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Я не имел права. Я знал это. И всё равно сделал. Потому что хотел её, как никогда никого в жизни.

Придётся завтра её оттолкнуть. Потому что лучше короткая боль, чем долгая агония. Я должен защитить её. Даже если ценой станет моя собственная разбитая надежда.

Я тихо выбрался из постели, подошёл к окну и посмотрел на тёмное небо. Завтра я разобью ей сердце. И своё тоже. Но другого выхода нет.