Заноза для Ромашова - Маргарита Светлова

Нельзя даже думать о нас.

Она — моё задание.

А ещё…

У меня опасная работа. У неё — вся жизнь впереди. Она слишком молодая, ранимая. Глупая ещё, по-своему.

И всё же запретные мысли посещали всё чаще.

Оставить её себе?

Мысль заманчивая.

Слишком.

Но я запрещал себе думать в этом направлении. Старался не приближаться к ней.

Не имел права.

Она не может быть моей.

Ей нужен кто-то помоложе.

Безопасная работа, спокойная жизнь, чтобы по вечерам смеяться, а не думать, вернётся муж из очередной командировки или нет. И характер у меня не подарок. Ей станет скучно. И она в конечном итоге уйдёт к более весёлому, удобному для жизни парню. Да и детей я хочу… А она, явно, ещё не готова.

Плюс в последние дни её истерики: мол, лишили её счастья, не пустили к любви всей её жизни. Как же меня это бесило! Совсем умом повредилась. Ведь нормально же было до того, как она узнала, что сестра замуж вышла.

— Лучше бы я в командировку уехал, — тяжко вздохнув, произнёс я в пустоту.

Может, Лютого попросить? Я правда уже на взводе.

Не такой уж я и непробиваемый, как все думали. Вон как на Канарейку реагирую.

Чувствую, не кончится это задание добром.

Лифт остановился. Я вышел, отпер дверь, зашёл в квартиру и, только шагнув в коридор, замер. Диана стояла посреди кухни с занесённым ножом в руке.

В груди всё оборвалось. Время будто остановилось: я видел её, нож, бледное лицо и понимал, что, если сейчас замешкаюсь, потеряю Диану. Я рванул к ней, выбил нож — тот со звоном покатился по кафелю, — схватил её за плечи, встряхнул, чтобы она очнулась.

— Ты что творишь?! — закричал я и сам не узнал своего голоса.

А она… Она смотрела сквозь меня. По её щекам бежали слёзы. Тихо. Беззвучно. И это было страшнее, чем если бы она кричала, ругалась, билась в истерике. Канареечка не сопротивлялась. Не пыталась оттолкнуть меня. Просто стояла, вся дрожа, мелко-мелко, и молчала. В этом молчании было столько отчаяния, что у меня внутри что-то сломалось. Я притянул её к себе, прижал крепче, чем, наверное, стоило. Но сейчас я не мог себя контролировать. Слишком был потрясён случившимся.

Она действительно хотела умереть.

Не напугать. Не привлечь внимание.

Умереть!

Я мог её сейчас потерять. Один взмах — и всё.

От этого осознания во мне поднялась такая злость, что потемнело перед глазами. На Андреева. На всё дерьмо, которое с ней случилось. На тех, кто довёл её до этой черты. И на себя. Особенно на себя. Потому что мог не успеть. Потому что позволил Лютому довести её до такого. Она не выдержала и чуть не…

Сердце не могло успокоиться. Я вдохнул глубже. Всё уже хорошо. Она в моих руках. Живая.

И я держал её так, словно хотел передать ей хоть частичку собственной силы.

Она подняла на меня глаза. И я впервые за всё это время не увидел в ней той стены, которую она так старательно выстраивала. Ни злости, ни колкости, ни этой её привычной бравады.

— Я устала… — прошептала она. — Нет больше сил… Я не вижу смысла жить, понимаешь?

«Ни хрена я не понимаю!» — хотелось заорать в ответ, но я лишь сжал её плечи и вдруг понял, что у меня самого дрожат руки.

Чёрт.

Я ведь привык ко всему. К крови, к страху, к чужой боли. Меня мало что трогало. Пока не встретил её.

— Тебе нужен смысл? — спросил я хрипло.

Она смотрела на меня так, будто уже не ждала ответа. Будто всё хорошее в мире закончилось. Она лишь кивнула. И я не выдержал.

— Так я тебе его дам.

Я притянул её к себе, и мои губы накрыли её прежде, чем я успел подумать, что делаю. В голове не осталось ничего, кроме неё — её дыхания, её вкуса, её тепла.

Она замерла.

На секунду, на две.

И я уже хотел отстраниться, заставлял себя отпустить, потому что нельзя пользоваться её состоянием… И всё же, прикрыв глаза, провёл губами по её губам нежно, едва касаясь, словно спрашивая.

Она вдруг вцепилась в меня и ответила — робко, неумело.

— Канареечка… — выдохнул я, касаясь лбом её лба. — Посмотри на меня.

Она послушалась. Глаза мокрые, губы дрожат, лицо бледное.

— Если скажешь «нет», я остановлюсь, — сказал я тихо. — Слышишь?

Она моргнула, словно не понимая, о чём я. А потом прошептала:

— Не уходи. Только не уходи.

Вот и всё. Этого хватило, чтобы я окончательно перестал притворяться, будто могу держать дистанцию. Я понимал, что, возможно, завтра пожалею о своём поступке.

Плевать.

Я снова поцеловал её — уже не как человек, который обязан быть рядом по работе. Как мужчина, который слишком долго запрещал себе хотеть. Слишком долго делал вид, что справляется.

Мне надоело себя обманывать. Чем больше я себе отказывал, тем сильнее падал в пропасть, из которой не выбраться. Стоило мне войти на кухню — начинался персональный ад. Я наблюдал за каждым её движением, любовался тем, как свет играл в её волосах. Она была такой хрупкой, почти нереальной. Я смотрел на неё и понимал, что хочу её больше, чем кого-либо. Каждый её взгляд, каждая робка улыбка, каждое случайное прикосновение, когда я подавал ей чашку, — всё это накапливалось, разъедало мою броню, превращало меня в кого-то, кого я сам не узнавал.

Она успокоилась. Прикрыла глаза и всем телом прильнула ко мне, будто искала тепло, которого ей так не хватало. Я смотрел на неё и чувствовал,