Кинопольский волк - Александр Накул

Это удивило даже Бирюкевича. Лучевский тем временем бережно поставил гитару в угол, подпёр её Большой Советской Энциклопедией, натянул кроссовки и бросился прочь из дома.

Бирюкевич подошёл к гитаре, потрогал её, словно проверяя, не призрак ли это, а потом посмотрел на часы — сперва наручные, потом настенные. Лакс обратил внимание, что вместо кукушки на часах было небольшое окошечко, в котором показывалась текущая фаза луны.

— Надо же, уже два часа, — сообщил Бирюкевич, — Надо к вечеру готовиться. У нас ещё четыре полнолуния.

— Микстуру что-ли пить? — не понял Лакс.

— Тебе не надо микстуру, — отозвалась Копи, доставая из сумочки уже знакомую склянку. Потом отправилась на кухню и вернулась с гранёным стаканом и большим красным чайником. На чайнике сверкнули золотые серп и молот.

Бирюкевич смотрел на эти приготовления почти с презрением.

— Обманывают вас, ребята, — сообщил он, — Глупость эта ваша вытяжка. Твой дядя, парень, конечно, ликантропию копал глубоко, но он физиолог, а не психолог. Поэтому и не понял, что смысла нет в этой микстуре. Мясо сейчас купить не проблема. Старый народный способ всяко лучше.

Не закрывая дверь, он вышел на веранду и перетащил на стол ящик с «Бердяевкой». Он брал банки одну за другой, поднимал каждую на свет и внимательно осматривал.

— Сам настаиваю, — гордо сообщил он, — Лучше ни у кого не найдёте. С ног валит только так. Копи я понимаю, — девочка, твой друг музыкант — он и так может, а вот ты мог бы остаться. Она не вредная почти. Не вредней, чем вся прочая жизнь.

— Я не понимаю, — признался Лакс.

— Поленский приедет. Снова будет убеждать меня, что надо в Коалицию возвращаться — всё менять, переставлять и путать, потому что это уже не Коалиция, а большая стая со младшим Кинелем во главе. А я ему так отвечу: если к нашему Кинелю теперешнему приходишь, то надо на колени падать и лапу подавать, словно ты не волк, а собака служебная. А мне, как волку, неприятно, если про собак напоминают. Поэтому давай-ка лучше ты сам туда пойдёшь, как на картинке «Ходоки у Ленина» и выскажешь все свои соображения. Чего стесняться, если умный. А он мне что-нибудь возразит. И так до вечера. Сразу многое ясно станет. Я ведь пока тебе только про игру говорил, а сейчас ты увидишь, почему она сейчас уже совсем и навсегда закончилась.

Лакс подошёл к столу, взял баночку и осторожно понюхал. Из-под пластмассовой крышки остро пахло спиртом.

— А пить обязательно? — спросил он.

— Конечно обязательно, — Бирюкевич усмехнулся, почти снисходительной к подобной наивности, — Без этого будешь сидеть как дурак, совершенно трезвый и ничего не поймёшь. Сытый голодного не разумеет. А трезвый — тем более.

— Разбираться в истории лучше на трезвую голову.

— А тут всё история, куда не посмотри! Вот например, «Бердяевка» — она как появилась? При Горбачёве как Бердяева переиздали — так сразу водка пропала. У нас весь факультет забурлил, помню. Зайдёшь в общагу, а там только и слышно: русская идея, богочеловеческая духовность, неотчуждаемая глубина, в которой соприкасаешься с трансцендентным из эсхатологической метафизики, из моего сознания на рубеже времени, из томатной пасты, а может лучше из картошки, ведь не из сахарной патоки же гнать, это дрянь жуткая всегда получается, а вот абрикосовые косточки трудоёмкий процесс, но зато потом наступает царство духа и соборность во всех членах… И всё это обсуждают, странички друг другу передают, пока идёт перегонка, головы и хвосты обрубают, чтобы до миллиграмма и спорят — достаточно ли тут феноменологии, или нужно подождать, пока в голову стукнет? То, что на выходе получалось, было уже не напиток, а живое тело истории. Вот увидишь — как вторую нальём, сразу пойдут интеллектуальные споры. Рецептура такая.

— А разве нельзя спорить без рецептуры?

— Нельзя, — Бирюкевич выставил на стол две банки и потащил ящик обратно, — Потому что окончание спора — тёмная ночь с полной луной и перекидоном. После обычного спора может до того дойти, что ты оппонента своего лапой. А после бердяевки такого не бывает. Метаболизм-то у волка какой? Бешеный, сам знаешь. После перекидывания сразу же всё связывается, что только могло. Так что даже если сонный был, хочешь-не хочешь, будешь бегать, словно факел под хвост засунули. А если бердяевки принял, то ничего такого не будет. По мозгам даже не стукнет, а окутает их, словно плёночкой. Брыкнешься лапами кверху и будешь так лежать, Луну рассматривать. Очень удобно.

— А может, вы сначала скажете, что нам делать?

— Реализовывать свободу, как Сартр прописал, — Бирюкевич гремел огуречными банками, — Я, слава Луне, уже десять лет как не в Совете Коалиции. Пускай штаб без меня заседает, а я в тылу посижу. Если накроет, то накроет всех сразу и по уши. А я, если что, собираюсь погибнуть в первых рядах. Так быстрее!

Лакс отправился проведать Копи. Апраксина уже убрала склянку в рюкзак и теперь рылась в книжной полке, пытаясь отыскать, должно быть, что-то французское.

— Помогай, помогай красивым девочкам, — Бирюкевич сложил тарелки и понёс их на кухню, — Только девочки уходят, а полнолуния остаётся. Мальчику вообще волком быть вредно. А девочке — особенно.

Лакс подошёл к Копи и осторожно дотронулся до плеча.

— Ты чего?

— Как ты? Больше не трясёт?

Копи развернулась к нему и посмотрела, немного нахмурившись.

— Да всё нормально! Это только в первые два дня так…

— У меня есть предложение. Пошли на свежий воздух!

— А… зачем?

— Подальше от интеллектуальных разговоров.

— Тут волки, — Копи поджала губы.

— Волчица боится волков?

— Они чуть мне хвост не отгрызли!

— Я с тобой, — он взял её за руку, — и обещаю, что прежде, чем они отгрызут тебе хвост, я отгрызу им голову. Вот честно!