Кинопольский волк - Александр Накул
Сейчас снова бойня начинается, но уже в новом виде. Врага, например, теперь и не разглядишь, он невидимый и бьёт сразу со всех сторон. Примета времени — воевать против призраков.
Не все ещё поняли, что происходит. Я помню ту войну прекрасно и вижу очень хорошо: здесь совсем другое. Тогдашнее было больше похоже на шахматную партию — вот чёрные, вот белые, пусть победит сильнейший. Внутри обоих лагерей было дрязги там, скандалы, недопонимание. Позиция была сложной и даже когда буринцев убрали, сложность никуда не делась, ты ведь сам видишь. А теперь всё наизнанку. Позицию упрощают. Фигуры снимают с доски не потому, что мешали, а потому, что когда их меньше, то становится проще играть! Ты ведь понимаешь это не хуже меня. И очень может быть, что доигрывать уже без нас будут!
Кинополь переводится с древнегреческого — наша девочка-лингвист не даст соврать — отнюдь не Город Волка. Город Волка был бы Ликополем. А «Кинополь» — это Город Собаки. Но с собаками я жить не хочу. Лучше с волками выть буду.
XIII. Бердяевка и другие
Копи вернулась как раз к началу обсуждения подробностей покушения.
— Сектанты? Глупость, — Бирюкевич замотал головой, — глупость несусветная, даже слушать не хочу. Раньше под клоунов косили, теперь вот появились сектанты. Ни за что не поверю. Кто-то следы заметает. Я что, сектантов не видел? Сразу, как появились, понял, что ничего серьёзного. Кинополь — он город с историей, так что тут полно разных компашек, и многие из них куда опасней. Общество Анонимных Маньяков вспомни.
— Сектанты разные бывают, — возразила Копи, — В Африке есть христианские повстанческие армии, которые режут головы не хуже исламистов. Недавно сообщали о каком-то христианском отряде где-то возле Золотого Треугольника. Им командуют два мальчика-близнеца, которых почитают за ангелов. Так что я уже не удивляюсь. И непонятно, зачем они кричали что-то про Божью Силу, если собирались меня убить.
— Это на случай, если вы уцелеете. Всё просто. Вы, ребята, просто ещё дети, не понимаете, что до вас тут жили другие люди. Помню, в девяносто втором были какие-то протестанты, на детских праздниках зациклились. До сих пор помню, потому что тогда ещё мне полагалось присутствовать. Стоят столы, дети сидят, лопают вафли, запивают соком — а тогда ещё дефицит был и инфляция сумасшедшая, за шоколадным батончиком чуть ли не в Петербург ездили — а проповедник раскрыл свой справочник и распрягает про пророка Иоиля. «Дети, вам интересно?» «Интересно!». И опять за еду. Кинополь — это анклав, поэтому кинополец — прирождённый торгаш. Нашего человека так просто не задуришь. У него атеизма побольше, чем у самого Берти Рассела, а жадности наоборот — на тысячу правоверных пуритан хватит. Даже сектанты, которые домики строят, — я больше чем уверен, что эти люди сплошь приезжие. Здесь такие дураки в свободном виде долго не задерживаются — их быстро заставляют строить другие домики.
— Но если мы так недоверчивы, откуда у Церкви Воссоединения столько прихожан?
— А это, девочка, человек так устроен. Чтобы ни во что не верить, нужно обязательно что-то, во что веришь достаточно прочно. Как вбитый гвоздь, от которого никуда. И чем крепче верит, тем легче ему не верить во всё остальное. Как гвоздь, который вбили по самую шляпку. Кто у нас в прививки не верит? Самые верующие и не верят. Потому что вера — материя ценная, её нельзя на всякие прививки тратить. Она — только Богу, который, говорят, даёт всё остальное. А ещё, говорят, он сильно наказывает тех, кто верил, а потом пытается забрать свой капитал. Чуть что — сразу чудища адские.
Раздался рёв. Страшный, механический, железный рёв, похожий на эхо взбесившегося самосвала. Бирюкевич охнул и поспешил в соседнюю комнату.
Лучевский стоял посередине холла, чумазый и совершенно счастливый. С волос свисали волокна пыли, а в руках он держал огромную, размером чуть ли не с контрабас, гитару «Урал» со ржавыми струнами. Лакс был уверен, что такие остались только в фольклоре. Нелепый витой провод, какие он видел только на телефонных трубках, тянулся у полузаваленному книгами красному усилителю — Волченя заметил его с самого начала, но принял за сломавшуюся электроплиту.
Стас не обратил на них никакого внимания. Он был занят круглыми ручками, пытаясь, похоже, крутить их все одновременно
— Надо же… — Бирюкевич почесал затылок, — Я её сколько искал, а ты взял и нашёл. Бывает же…
Лучевский вместо ответа защёлкал чёрными тумблерами на усилителе. Колонки зашипели, словно яичница на сковородке, а потом заговорили громким голосом:
— …ввиду отсутствия у Платона идеи неизречённого троединства можно сказать, что греки искали бога, а Христос нашёл. Безбожнику это может показаться загадочным — как же может быть так, чтобы искали одни, а нашёл другой? Но ведь и в обыденной жизни такое происходит сплошь и рядом, достаточно вспомнить известный эпизод из «Странствий Винни-Пуха». К тому же, Христос и сам был Богом, что значительно облегчало его поиски. Даже для Бога найти себя, как видите, очень непросто. Поэтому мы должны найти себя в Христе, иначе мы окончательно…
— Как тут это радио отключается?
— Левая кнопка.
— Ага.
Радио умерло. Лучевский ещё раз провёл по струнам и вслушался в рёв. Потом убавил звук и заиграл куплет «Of Wolf and Man» — рвано, но узнаваемо.
— Послушайте, — заговорил он, не переставая играть, — А как у вас в деревне с инди-музыкой?
Бирюкевич задумался.
— Знаешь, я человек отсталый. Как это по-русски называется, можешь сказать?
— Так и называется.
— Нет, ты по-человечески скажи. Вот, например, фолк — это народная музыка, стрит-панк — подзаборная музыка, рэп — стихи под музыку. А инди это какая?
— Независимая.
— Которую слушать невозможно что-ли? Нет, у нас она только по радио.
— Так я и думал. Надо восполнять.
— Хочешь захватить радиостанцию?
— Не-а, — Лучевский доиграл припев, ухватил одну ноту и стал её тянуть, выдавливая трель за трелью, — Лучше концерт. У вас тут народ совсем не охвачен. Что-нибудь лёгкое, вот. Neutral Milk Hotel у вас совсем не знают, я уверен. Я бы сыграл пару