Июль 1941 года. Книга 6 - Алексей Михайлович Махров
Мы отошли к машине. Утренний воздух постепенно теплел. Над крышами появился край солнца.
— Товарищ лейтенант, а вы вчера на южной окраине были?
— Был, — поморщился Смирнов. — Хочешь знать, как твоя идея с бутылками сработала?
Я кивнул. Климчук подошёл ближе. Гаврилюк тоже выбрался из кабины и остановился рядом. Лейтенант облокотился на переднее крыло.
— Немцы поперли напролом, — начал Смирнов. — Видимо, решили, что их никто не остановит. Пехота отстала.
— Это мы видели, — подтвердил я.
— А дальше началась настоящая свалка, — нахмурился лейтенант. — Наши группы «истребителей танков» дали им пройти глубже. Бойцы засели во дворах, в домах, за заборами. Когда немцы втянулись в застройку, начали кидать бутылки.
— Я проезжал там вечером, видел пару десятков сгоревших машин.
— Увы, легко это не далось, — усмехнулся Смирнов. — Здесь тебе не полигон. Танки непрерывно двигались, стреляли во все стороны из пулеметов, наобум, веером. По окнам, по заборам, по чердакам. Из пушек по домам. На любое движение, на любое шевеление. Парни кидали бутылки, но постоянно мазали. Опыта ведь ни у кого не было. Часть бутылок разбилась о мостовую, часть о борта, не причинив особого урона. Только половина угодила в корму.
Смирнов помрачнел.
— У нас были большие потери. Основные, конечно, от немецкого огня. Но несколько человек пострадали от собственной огнесмеси. У одного бутылка в руке треснула, другому горючее на рукав попало, ещё несколько человек слишком близко подобрались и сами под вспышку попали.
Климчук тихо выругался.
Издалека всё казалось почти идеально. Танки вошли в город, появились чёрные столбы дыма, значит, план сработал. Теперь картина виделась иной. За каждый подожжённый танк пришлось заплатить высокую цену.
Лейтенант посмотрел на меня в упор.
— Но если бы не твоя идея, Сошников, нам пришлось бы значительно тяжелее. Когда зажгли сразу несколько машин, и стало понятно, что пехота не подходит, наши осмелели. Увидели, что танки горят, и страх куда–то исчез. Сам понимаешь, Сошников, одно дело — смотреть на здоровенную железную дуру и думать, что её ничем не возьмёшь. Другое — увидеть, как она стоит посреди улицы и полыхает.
— Вот это я вечером заметил, — проговорил я. — Народ после боя ходил так, будто праздник наступил.
— Для них это и был праздник, — серьёзно заметил лейтенант. — Неделю от немцев бегали, смотрели, как они прут. А тут своими руками несколько десятков танков уничтожили.
Он замолчал, глядя куда–то поверх наших голов.
Солнце поднялось чуть выше. На улице стало заметно светлее. Часовой возле входа несколько раз посмотрел в нашу сторону, но не вмешивался. В здании комендатуры пока почти никто не шевелился.
— Товарищ лейтенант, а с «Функвагеном» что решили? — поинтересовался я.
— Кулешов разбирается с аппаратурой, — ответил Смирнов.
— Кулешов? — переспросил я.
— Он в радио понимает больше остальных. С немецкой аппаратурой, правда, с ходу разобраться не удалось, — усмехнулся лейтенант, — пришлось помощника привлечь.
Я догадался, кого он имеет в виду.
— Унтера Бергера?
— Его, — кивнул Смирнов. — Пусть сволочь пользу приносит.
— И получается? — уточнил я.
— Вроде бы, да, — пожал плечами Смирнов. — Кулешов говорит, техника интересная.
Я невольно усмехнулся.
Получалось, что из всей троицы пленных именно неприметный унтер оказался самым полезным. Полковник Мантейфель и подполковник Крамер пока ничего ценного не сообщили, а Бергер уже и местоположение штаба «сдал», и с радиомашиной помогает разобраться.
— Неплохо, — одобрил я. — Значит, не зря мы этот чертов броневик притащили.
— Да, хрен его знает, Сошников, — Смирнов устало потер глаза. — Ладно, поболтали, пора и мне на часок прилечь. Вы, парни, вот что: дуйте пока в располагу, поешьте, оружие проверьте, и возвращайтесь сюда часиков в семь. Тогда и начнем с тем штабом разбираться.
Я кивнул и снова посмотрел на окна комендатуры. Там по–прежнему было тихо. Значит, оставалось ждать.
Глава 12
Ждать у дверей комендатуры ещё два с лишним часа мне совершенно не хотелось. После разговора со Смирновым сон окончательно прошёл, а стоять возле машины и наблюдать, как над крышами медленно поднимается солнце, было занятием хоть и безопасным, но совершенно бессмысленным. К тому же неподалёку лежал Зимин, который вечером едва не устроил целое сражение за право сбежать из госпиталя. За ночь Елизавета Игоревна уже наверняка успела понять, становится ему лучше или нет.
Я посмотрел на ребят.
— Поехали, навестим сержанта. Всё равно до семи делать нечего.
— Я только за, — согласился Гаврилюк. — Посмотрим, как там наш больной.
— Сейчас приедем, а он уже через окно убежал, — усмехнулся Климчук.
Мы забрались в «Крупп» и поехали в госпиталь. По сравнению с вчерашним вечером здесь стало заметно спокойнее. Видимо, основную массу раненых успели обработать и распределить по палатам.
Елизавета Игоревна обнаружилась почти сразу. Она вышла из операционной, увидела нас и остановилась. Вид у нее был, словно у несвежего покойника — лицо синюшное, с черными кругами под глазами — главврач, похоже, спать даже и не ложилась.
— Красавчик, ты решил проверить, не сбежал ли твой здоровяк? — устало поинтересовалась Корсакова, увидев меня.
— Именно поэтому и приехал, — кивнул я. — Как он?
— Живой. Недовольный. Значит, чувствует себя достаточно хорошо.
— Уже требует выписку?
Корсакова выразительно посмотрела на меня.
— С рассвета.
Она повела нас по коридору. В большой палате стояло полтора десятка кроватей. Почти все были заняты. Зимин устроился у окна.
При нашем появлении он сразу приподнялся.
— Ну наконец–то! — обрадовался Слава. — Я уже думал, вы без меня уехали.
Сержант выглядел значительно лучше, чем накануне. На щеках появился легкий румянец, глаза были ясными. Раненая рука лежала поверх одеяла, аккуратно перебинтованная почти до локтя.
— Вовка, поговори с доктором, — сразу потребовал он. — Рука почти не болит. Я пальцами нормально двигаю.
Корсакова немедленно подошла к кровати.
— Ну давай ещё раз посмотрим на твою рану, раз к тебе прибыла группа поддержки.
— Вот! — оживился Зимин. — Посмотрите. Убедитесь, что всё нормально, и отпустите.
— Решение я приму без твоей помощи! — сурово отрезала Елизавета Игоревна.
Она быстро, но осторожно начала разматывать бинт. Зимин следил за каждым её движением с таким вниманием, будто от этого зависела не только выписка, но и исход всей войны.
Я подошёл чуть ближе.
Рука действительно выглядела лучше, чем накануне вечером, хотя покраснение и припухлость вокруг раны сохранились. Корсакова несколько секунд внимательно рассматривала кожу, осторожно провела пальцами вокруг повреждённого места.
— Больно? — спросила она.
Зимин помедлил.
— Немного.
— Насколько немного?
— Терпеть можно.
— Я не спрашиваю, способен ли ты терпеть, — раздраженно сказала Елизавета Игоревна.