Июль 1941 года. Книга 6 - Алексей Михайлович Махров

— Спасибо, Елизавета Игоревна.

— Не за что, красавчик, — отмахнулась она. — Иди отдыхай. По тебе видно, что ещё немного, и тебя тоже придётся укладывать.

— Есть, товарищ главврач.

— Вот только не надо формализма, — поморщилась она и скрылась за дверью операционной.

Гаврилюк и Климчук ждали у выхода. Когда я появился один, Петя удивлённо поднял брови.

— А Зима где?

— Оставили на ночь под наблюдение врачей.

— Совсем плохо?

— Воспаление началось.

Гаврилюк кивнул без удивления.

— Правильно, что оставили. Я ещё в лесу заметил, что ему хреново.

— А он всем рассказывал, что просто руку ломит, — проворчал Климчук. — Упрямый.

— Зато теперь под присмотром, — заметил я. — Поехали. Если сейчас не доберусь до кровати, усну прямо в кузове.

На улице окончательно стемнело. Мы запустили двигатель «Круппа» и поехали в казармы комендантской роты. Там оказалось относительно спокойно. Свободных мест хватало. После всего, что мы пережили за последние дни, знакомое помещение с рядами двухярусных коек выглядело почти уютным.

Мы помылись ледяной водой в душе, кое–как постирали форму. Гимнастёрки и брюки развесили на спинках кроватей. После душа стало значительно легче. Усталость никуда не делась, но исчезло ощущение, будто на коже лежит слой из пыли и пота.

На ужин оказалась гречневая каша с тушёнкой. И после суток беготни запах горячей каши показался едва ли не прекраснее всех ароматов в мире. После еды стало окончательно понятно, что сил на что–либо ещё не осталось.

Я стянул сапоги и в одном исподнем забрался под одеяло. Уснул почти мгновенно, а проснулся, как показалось, почти сразу. За окнами была полная темнота. И какой–то непонятный шум.

Потом в дверь казарму начали входить красноармейцы, длинной непрерывной вереницей. Их лица были покрыты пылью, гимнастёрки потемнели от пота, сапоги выглядели так, будто месили болотную грязь.

Это были бойцы 28–го полка.

Я сел на койке, наблюдая за входящими. Вереница не заканчивалась. Красноармейцы, оказавшись внутри, почти не разговаривали. Первые занимали свободные койки. Когда свободных мест не осталось, люди начали укладываться прямо на полу, кладя под голову вещмешки.

Никаких разговоров. Парни просто валились от усталости.

Это производило куда более сильное впечатление, чем недавняя радость на поле. Там, сразу после разгрома немцев, красноармейцы обнимались, кричали, поднимали оружие. Теперь организм требовал другого. Полк несколько дней пробирался из окружения, через леса и болота, а едва выбравшись к Пинску, снова вступил в тяжёлый бой. После такого человеку не хотелось праздновать победу. Ему требовалось место, где можно лечь.

Климчук тоже проснулся и некоторое время смотрел на дверь.

— Наши?

— Полк Бондаренко, — тихо отозвался я.

Он снова лёг.

Через некоторое время я последовал его примеру.

Шум постепенно перестал мешать. Сознание цеплялось за шаги, скрип кроватей и редкие голоса, но усталость оказалась сильнее. Последнее, что я видел перед тем, как уснуть, — худого красноармейца, вошедшего в дверь с винтовкой в руке. Он остановился, оглядел заполненное помещение, нашёл свободный кусок пола возле стены и опустился прямо туда.

Второй раз я проснулся уже от света.

Сначала не понял, сколько времени прошло. В окна проникало серое предрассветное сияние, постепенно вытеснявшее ночной полумрак. Казарма выглядела совершенно иначе, чем вечером. Всё свободное пространство занимали спящие вповалку бойцы — они лежали на койках, между койками, возле стен.

По моим ощущениям было около четырёх утра.

Пятое июля, рассвет.

Спать больше не хотелось. Точнее, тело с удовольствием пролежало бы ещё несколько часов, но голова уже включилась. Вчера Недвигин перенёс поиск немецкого штаба на утро. Если немцы действительно снялись с места, то за ночь успели уйти достаточно далеко. Всё равно требовалось явиться к генералу и выяснить, что делать дальше.

Я осторожно сел, стараясь не задеть лежавшего возле кровати красноармейца. Снял со спинок кровати форму и поморщился. Надежда на то, что она высохнет к утру, не оправдалась. Брюки и гимнастёрка оставались влажными.

— Замечательно, — пробормотал я себе под нос.

Надевать на себя холодную и тяжелую ткань оказалось неприятно. Я понимал, что через несколько минут тело должно её согреть, но первые ощущения заставили окончательно проснуться.

Повязки на ладонях сохранились сухими. Вчера в душе пришлось помучиться, чтобы не намочить их, но старания оказались не напрасными.

Я обулся и подошёл к Гаврилюку, переступая через спящих бойцов.

— Гриша! — тихо позвал я.

Он не отреагировал.

— Гаврилюк! — сказал я чуть громче.

Григорий открыл глаза и несколько секунд смотрел на меня совершенно непонимающе.

— Что?

— Подъём.

— Уже?

— Рассвело.

Он перевёл взгляд на окна, тяжело вздохнул и сел.

Климчук сам проснулся от наших голосов.

— Пора?

— Вчера генерал сказал, что утром решит вопрос с поисками штаба, — напомнил я.

Петя сел и снял гимнастёрку со спинки своей кровати, а потом недовольно скривился.

— Сырая.

Гаврилюк уже натягивал брюки.

— Хватит ныть. Чем раньше наденешь, тем быстрее высохнет.

В казарме стоял тяжёлый запах пота и оружейного масла. При свете лица красноармейцев казались умиротворенными. Многие даже не шевельнулись, когда мы пробирались к выходу.

Во дворе было прохладно.

Утро только начиналось. Небо над крышами светлело, на востоке появилась бледно–розовая полоса. Воздух оказался значительно свежее, чем вечером, хотя запах гари никуда не исчез. Он въелся в город и теперь чувствовался даже здесь.

«Крупп» стоял на прежнем месте. Мы забрались в машину. Гаврилюк сел за руль. Я устроился рядом, Климчук привычно полез в кузов.

Улицы Пинска в такой ранний час были почти пустыми. Несколько раз на перекрёстках попадались патрули. К комендатуре добрались быстро. У входа стоял Смирнов.

Лейтенант выглядел так, будто давно не спал. Гимнастёрка помята, глаза покрасневшие. Заметив нас, он сначала удивился, затем нахмурился.

— Сошников? Ты чего в такую рань?

Я подошёл ближе.

— Товарищ лейтенант, я к генералу. Он вчера приказал явиться утром, решить вопрос с немецким штабом.

Смирнов сразу покачал головой.

— Не пущу.

Я остановился.

— То есть?

— То и значит. Недвигин всего час назад лёг. Всю ночь работал, — пояснил лейтенант. — Встретил Бондаренко и Мартыненко, выслушал доклады, разбирался с размещением, распоряжения отдавал. Полк только ночью начал входить в город. Пока всех рассредоточили, пока определились, кому куда…

Он устало провёл ладонью по лицу.

— Но он сам приказал мне прийти утром… — растерянно пробормотал я.

— Когда он проснётся, тогда и доложишь, — перебил Смирнов.

Я посмотрел на окна комендатуры.

— Хорошо, товарищ лейтенант. Подождём.

Смирнов кивнул, после чего заметил, что нас только трое.

— А Зима где?

— В госпитале.

Лицо лейтенанта сразу стало серьёзнее.

— Что случилось?

— Рука воспалилась. Елизавета Игоревна оставила его до утра под наблюдением.

— Правильно сделала, — без колебаний одобрил Смирнов. — Он с этой раной сколько таскался?

— Почти двое суток.

— Зиму хлебом не корми,