Кинопольский волк - Александр Накул

XI. Волковыйск-16

Изнутри дом Бирюкевича напоминал запасники музея советского интерьера.

Уже в прихожей было пять табуреток, три разных стойки для обуви, зеркала… а ещё шкаф с лакированными разводами, — коричневый, толстый и угрюмый, словно жук. Если (осторожно) открыть любую дверь, то можно было увидеть, как громоздятся друг на друга, словно на складе мебельного магазина, шкафы и шкафчики, столы и стулья из разрозненных гарнитуров, обтёртые ковры и обшарпанные тумбочки… Похоже, сюда собрали всё, что было в городской квартире, а также уйму всего ненужного из ближайшей комиссионки.

Здесь не было ни одной вещи старше девяносто первого года. Прямоугольные пепельницы на каждом столе, шесть разных хлебниц на кухне, а стены плотно покрыты флажками, переходящими вымпелами, портретами Ленина и картинами с уходящим вдаль пароходом. Некоторые столы охромели, их поддерживали толстые красные тома полного собрания сочинений Маркса-Энгельса. На веранде, где они уселись завтракать, стена была вместо обоев оклеена картой минеральных ресурсов Свердловской области, а под ней стояли в ящике трёхлитровые банки с мутной, землистого цвета жидкостью. Ящик был подписан: «БЕРДЯЕВКА».

Главным отличием от городского жилища были запахи. Веранда пахла мокрой шёрстью, причём запах, казалось, пропитал и рамы, и потолок, и ножки стульев.

На завтрак было мясо. Лакс решил, что оборотни в полнолуние так и питаются. Впрочем, он не возражал. Кашей он бы сейчас не наелся.

— С чем пожаловали? — осведомился Бирюкевич, не переставая грызть здоровенную курицу.

— В городе начались убийства, — ответила Копи, — Убили Триколича, пытались убить меня и Кинеля. Эти люди связаны с сектантами, про которых вы наверняка слышали. Поэтому отец посоветовал нам спрятаться здесь. Он не доверяет даже собственным подчинённым.

— Кинелю как обычно, не царапины, — заметил Бирюкевич, — это у них семейное. Я помню, как его отец, когда ещё воевали, вместе со всей стаей на охоту выходил. И мог жить до сих пор — если бы не умер.

— Подождите… — Копи нахмурилась и даже отложила куриную ножку, — так вы знаете об убийствах?

— Конечно знаю! Я как тот, из «Войны и мира». Из поместья не выезжаю, а всё, что мне надо, узнаю.

— Зачем тогда спрашиваете?

— Я хотел услышать, как ты станешь это рассказывать. Кстати, ты не представила своих друзей.

— Это Стас Лучевский, его отца вы знаете ещё по Первой Коалиции. А это Александр Волченя. Он приехал поступать в наш биологический.

— Волченя? — Бирюкевич пригляделся, — Новое лицо, новая фамилия. Мы успели от них отвыкнуть. Неужели Кинель решил отступиться от отцовских принципов?

— Волченя заступил на вакансию, но замещение пока не объявляли. К нам стучится стая Гамидова и Кинель решил их натравить на сектантов. Чтобы эти скоты из секты поняли, какими могут быть волки, если их разозлить. А потом мы подберём кости.

— Гамидов меня не интересует. Ты про Волченю расскажи. Откуда он взялся и кем приходился покойному?

— Говорит, что племянник.

Теперь уже Бирюкевич замолк и посмотрел на Лакса очень внимательно.

— От Анны что ли?

— Да, — Лакс кивнул, — Но мама, когда разводилась, не стала меня переписывать на девичью фамилию. Говорила, что из-за деда. Чтобы не было ассоциаций.

— Анна в своём духе, — Бирюкевич кивнул, — даже тут отгораживается. А ведь твой дед был великим человеком. И волком ещё.

— Мама не любит про него вспоминать, — Лакс задумался, — Они даже не созванивались. Мы приезжали к нему пару раз, но очень давно, мне было тогда лет шесть, наверное. Ничего уже не помню. А потом, когда деда убили, на поминки она поехала одна. Сказала, что вся семейка порченная, не стоит на них смотреть. Тогда я думал, что это что-то с разведкой связанное. Но теперь думаю, что она имела в виду ликантропию.

— Правильно думаешь, — Бирюкевич кивнул, — идём дальше. Она тебе что-нибудь говорила про деда?

Лакс начал вспоминать. Странно, но в этом доме-музее дед казался как-то более уместным, чем в большом наружнем мире, которые уже успел измениться до неузнаваемости. И вот он всплыл из памяти, как живой — сильный, хитрый, похожий на персонажей Гюго старик с облысевшим черепом, тридцать с лишним лет проработавший в военной разведке. Константин Триколич, отец двух биологов, занимавшийся только людьми…

И тут Лакс понял, причём здесь дед. Всё просто. Его ведь тоже убили.

— Говорила, что пока он служил в разведке, то был вполне нормальный. Но когда вышел в отставку, старые привычки вспыли наружу и он попытался жить так, как работал. А этого никто не выдержит. Мама в подробности не вдавалась, да я и не спрашивал. Но мне он, кажется, нравился. Совсем добрый был и нестрашный.

— А рассказывал что-нибудь про свои боевые годы?

— Нет. Я думаю, он воспринимал меня как ребёнка. Помню, мы с ним гулять ходили, и он рассказывал всегда что-то настолько смешное, что я всё позабывал. То про сербов, которые луну из колодца доставали, то про черногорцев, которые железную дорогу строили. Когда он умер, я даже ничего не заметил. Мама отвезла меня к подруге, а сама первым поездом — на поминки, в Кинополь. Я даже не скучал особенно. До сих пор помню — стою у окна, пытаюсь вспомнить деда или пожалеть его хотя бы, но не помню ровным счётом ничего и внутри пусто. Надо было сожалеть, а я не могу. И так стыдно мне стало, что даже расплакался.

— Как она объяснила тебе его смерть?

— Сказала, что политика — это такая мясорубка, в которую засунешь палец — а она всю руку оторвёт. И что дед совал туда голову. Я думаю, это было с Чечнёй как-то связано. Бывшие сослуживцы просили его помочь в новом деле. А он, кажется, согласился.

— Ну… — Бирюкевич нахмурился, — Дед бы эту версию не одобрил. Хотя с дочкой он и вправду не ладил. А что ты сам о нём думаешь? Всё-таки разведка в советское время — это тоже КГБ, а у них репутация так себе.

Лакс посмотрел на Копи — та слушала очень внимательно — потом на Лучевского — тот внимательно изучал что-то на стене —