Кинопольский волк - Александр Накул

— Это по наследству передаётся, — дополнил Лучевский, — и не всем.

— Понятно, — Лакс чертил на песке, — А есть варианты, когда не чистый волк получается, а что-то вроде французского «гару» — когда он на двух ногах, но с пастью и шерстью?

— У наших, волковыйских, никогда.

— Значит рецессивный, всё правильно, — Лакс стёр свои чертежи и опять поднёс к лицу руку. Она, как и прежде была белой, тонкой и человеческой и совсем не торопилась превращаться в волчью лапу.

— Гару получится, наверное, если с человеком скрестить, — предположил Лучевский, — Гены расщепятся, и будет…

— Гены никогда не расщепляются. Только мутируют. У чёрной кошки и белого кота могут быть белые котята, чёрные, но серых не будет никогда. Так и человек с оборотнем, видимо. Проявляется и у мужчин, и у женщин, как гемофилия.

— Весь в дядю, — заметила Копи, — любит резать животных и мучить людей.

Лакс замолк. Солнце между тем уже коснулось верхушек деревьев.

— Если до ночи не откроют, это не страшно, — сообщила девушка, — ночевать нам всё равно в лесу. А вот если до утра никто не придёт, то отсыпаться будем на улице. Даже скидываться не станем, чтобы не уставать. Будем жить собачьей жизнью.

— А что, можно перекидываться самому? — Лакс встрепенулся.

— Конечно можно! Слушай, ты из какого леса приехал? Оборотень, а самых простых вещей не знает!

— Из оксиринского. Я там жил с мамой на биостанции.

Копи смотрела на него с подозрением.

— Слушай, хватит издеваться. Ты что нас, на школьный курс биологии проверяешь?

— Ты о чём?

— Тебе сейчас сколько лет?

— Шестнадцать.

— И ты никогда раньше не перекидывался?

— Нет.

— Сегодня ночью в первый раз?

— Да, а что? До этого только приступы были. Наверное, меня дядя от этого и прооперировал, чтобы шерсть не росла. Но метаболизм победил, всё рассосалось… Копи, ты чего.

Копи повалилась на траву и каталась там, звонко хихикая. Лучевский смотрел то на неё, то на Лакса, словно извиняясь за абсурдность этого ужасного мира.

— Копи!

— Про-о-опе-ри-ро-вали… ой, умру… операция… хи-хи-хи-хи…

Лакс отвернулся от неё и попытался вернуться к естественнонаучным мыслям. Но вместо генетики в голову пришла цитата из классика: «О, эти женщины, понятия в них мало. Они в понятиях имеют пустоту». Потом не выдержал.

— Нет, ну хватит издеваться! Нормально скажите — как перекидываться самому?

— Ты уже скидывался, наверное, — предположил Лучевский, — Раз с нами говоришь, то скидывался. Ну вот, перекидываться — это почти то же самое, только в обратную сторону.

Лакс проверил воротник, вытянулся на носках и попытался оттолкнуться от земли. Потерял равновесие и упал в траву — всё ещё человеком.

— Это как давление, — Лучевский снова пытался выражаться научно, — я читал, был такой эксперимент. Ставят перед человеком прибор, который измеряет давление, подключают и просят — сделай так, чтобы стрелочка поднялась. Человек пыжится, пыжится, потом в голове что-то делает — и стрелочка поднимается, лампочка вспыхнула. Это ещё Аннанербе изучала, когда набирала лучших арийских пилотов для управления летающими тарелками. Потом эти летающие тарелки…

— Вот так вот надо, — Копи поднялась с земли и отряхнула брюки. — Нужно подняться и вытянуться. Потом чувствуешь в загривке, там нарастает такой ярко-красный сгусток. Прыгаешь и пускаешь его по всему телу. Вот так.

Она несколько раз подпрыгнула, словно гимнастка перед брусьями, а потом удивительно ловко, одним рывком взвилась в воздух и приземлилась уже знакомой волчицей, мягко выскальзывая из обмякшей одежды. Лакс не успел заметить, как это было — только блеснула на мгновение светлая плоть, — и сразу же ударила в землю серой изогнутой молнией. Он не разглядел ни стадий, ни движений. Но ему очень захотелось тоже попробовать. Слабый, но терпкий огонь разливался по жилам и толкал вперёд.

Копи отбежала чуть подальше и посмотрела на них из высокой травы. Потом побежала ещё дальше, в сторону леса и снова замерла, красуясь на фоне теней.

Лакс шагнул ей навстречу, вытянулся и рванулся вперёд и вверх, представляя себя волком. Что-то хрустнуло, он почувствовал, как скользят под кожей языки пламени и как сжало шею, а потом тело лопнуло словно почка. Конечности резанула короткая судорога, в глаза ударило белой молнией, по коже побежали мурашки (он догадался, что это прорастала шерсть). И вот он стоит на четвереньках, радостно скалит зубы и машет хвостом. Потом шаг назад и небольшая борьба с брюками, не желавшими выпускать свою жертву.

— Знаешь, а я вот подумал, — рассуждал тем временем Лучевский, — может, мне тоже в науку пойти? Стану, например, политологом, буду изучать влияние научных изысканий Третьего… о, ты уже четвероногий? Кстати, как ты бы хотел, чтобы к тебе обращались?

Лакс вместо ответа отряхнулся, словно только что вылез из воды и принялся бегать кругами. Ему хотелось как можно лучше прочувствовать новое тело — и лапы, и хребет, и зубы, и огромный пушистый хвост, которым можно было махать, словно флагом. Лучевский как мог поворачивался следом за ним, не переставая давать советы.

— Есть вещи, которые из-за перекидываний оборотню нельзя. Никаких серёжек, туннелей и колец. Татуировки можно, но их размазывает. Волосы растягивает, поэтому лучше, чтобы они не отрастали длиннее, чем у тебя или у Копи. И ещё питаться надо очень осторожно, смотреть, что в рот суёшь и с какими приправами, потому что перевариваем мы быстро, и чуть какая аллергия — сразу сыпь и красные глаза. И, главное, осторожней. Когда ты волк, то крышу может сорвать так, что унесёт и больше не вернётся.

Лакс сделал последний круг и побежал к лесу вслед за Копи. Волчье тело слушалось его ещё лучше, чем ночью, он даже наловчился переходить на галоп и просто перелетать над колючими жёлтыми травами.

Лучевский посмотрел ему вслед, махнул рукой, собрал в отдельные кучки одежду Лакса и Копи, стянул майку и тоже перекинулся, превратившись в длинного взъерошенного переярка. Окрас у него был скорее серо-рыжий, ближе к южным лесостепным разновидностям.

Лакс бросил на него короткий взгляд и побежал через заброшенное кладбище. Тонкий аромат от следов Копи указывал направление даже лучше, чем он мог бы увидеть глазами.

Зрение тоже изменилось, приспосабливаясь к новым глазам. Сначала казалось, что он бежит по речному дну — чёрная вода над головой и жёлтый ил, окрасивший всё вокруг в тона цвета золота. Но этот ил только добавлял чёткости. И лес, и тени деревьев, и темнеющее небо были теперь словно вычерчены чёрной тушью, а сумрачный воздух казался таким прозрачным, что он, казалось, мог разглядеть каждый