Кинопольский волк - Александр Накул

— Почти не сомневаюсь, — Апраксин подошёл к двери и выглянул в коридор, — Но трогать их не могу. Ну вот представь себе — берём мы этого Ватеркима, а его подопечные поднимают бучу. Прямые репортажи, правозащитники, пикеты. И сам Ватерким, который трогательно недоумевает, почему когда православные убивают кого-то, патриарха даже не допрашивают, а его, человека, всей душой отданного… Когда его отпустят, будет такая овация, что назад мы его просто не получим. У нас Прибалтика под боком, не забываем. Раз — и получил политическое убежище. Попробуй теперь допроси!

— И что же нам делать?

— За вчерашний вечер они натворили уйму глупостей. И я надеюсь, что натворят ещё больше. А наше дело — не попасть под огонь. Чтобы было кому их брать потом тёпленькими. У нас пока даже толковых задержанных нет, которые могли бы расколоться.

— А если допросить ту… ну, информаторшу?

Апраксин усмехнулся.

— Я думаю, что либо она уже не здесь, либо они её уже спрятали. После такого провала надо концы в воду. Причём спрятали на два метра под землю. Так что даже если мы её отроем, допросить, увы, не получится.

Лакс стоял, размышляя над этой вереницей грубых покушений и аккуратных убийств. Где-то рядом, за стенами, просыпался ничего не подозревающий город. За ночь можно перебить несколько сотен человек, и никто ничего не заметит. Потому что тех, кто останется, будет всё равно больше.

— Теперь у меня к тебе вопросы, — начал Апраксин, — Зачем ты приехал в город?

— Поступать на этологию.

— Волк-эколог? Это серьёзно. Я конечно слышал, что у гринписовцев есть боевое крыло, но в Кинополе такого ещё не было. Очень эффективно, наверное, если оборотни встанут на защиту природы. Пара укусов — и мусорить в лесу страшно. Ещё кого надо кусанёшь — и будет у нас только солнечная энергия.

— Солнечная энергия — одна из самых вредных для экологии, — возразил Лакс, — Там, внутри панелей, собирающих свет, галлий и фосфор. И ещё — я на этологию, а не на экологию поступаю. Буду поведение животных изучать.

— Биология значит, поведение животных, — Апраксин задумался, — Хорошо, сейчас проверим. Скажи, как ты думаешь, почему наша комиссия названа в честь Мантейфеля?

— Потому что он возглавлял в начале тридцатых госкомиссию по волкам, — Лакс ответил, даже не задумавшись, — Которая издавала множество пособий для охотников.

Апраксин усмехнулся.

— Надо же, какой умный. Ну ладно. Ещё вопрос — как ты себя чувствуешь после перекидывания?

— Немного не в себе, но так нормально.

— А изменения в организме? Тошнота, незнакомые ощущения, может, изменяться что-то начало?

Лакс покосился на Копи.

— Нет, ничего такого. Только взбудоражен. Адреналин, может быть…

— Ну, это и к лучшему. Копи, — вдруг обернулся он, — у меня для тебя новости. Будем тебя прятать в Волчье-Ягодном. С тобой поедет рыжий и ещё вот этот вот юный натуралист. Он, похоже, адекватный. А насчёт книг — у Бирюкевича что-то было. Кажется, Гессе… а может, и не Гессе. Я слышал, у него есть книжка про казахского оборотня… как она там называлась?

— Папа, Бирюкевич — германист, у него немецкий! А книжка — «Степной волк», и он там не казахский, а немецкий.

— Ну вот, и хорошо. Немецкий заодно подтянешь.

— Я не знаю немецкого!

— Ну… вот и начнёшь изучение.

***

Неприметная машина с казёнными номерными знаками ждала их возле входа. Копи шла, поджав губы и не глядя по сторонам, а Волченя двигался следом, ухватившись за чемодан и обдумывая свою речь в защиту немецкого языка, — этого восхитительно точного и непонятного наречья, на котором творили Альфред Брем и Конрад Лоренц.

Копи с силой распахнула дверь и нырнула на заднее сиденье. Раздался вопль.

Лакс зарычал, отшвырнул чемодан и бросился ей на выручку. В тёмной норме салона боролись и чутьё подсказало, что неизвестного противника надо атаковать с тыла. Он буквально перелетел на другую сторону машины, распахнул дверцу — и увидел перевёрнутую голову Лучевского.

— Нога, нога, — умолял рыжий, — Копи, слезь с моей ноги! Ты мне всё придавила!

Копи выбиралась наружу, что было весьма непросто — ведь пострадавший ёрзал и лягался. Наконец, ей это удалось. Лучевский выдохнул, сел и обиженно тряхнул своими трэшевыми утёсами и долинами.

— Ты чего разлёгся? — спросила Копи. Было заметно, что она хочет ему двинуть, но не может — слишком уж беззащитным выглядел противник.

— Спать хотел! Ночь тяжёлая, забегался весь. То туда, то сюда… Вот и решил лечь и прикорнуть. Что в этом такого?

Так и устроились втроём на заднем сидении: Лакс с чемоданом, Лучевский посередине и Копи в опасной от него близости. Автомобиль мягко тронулся.

— Я понял, почему «вэ», — заговорил Лакс, чтобы немного разрядить обстановку, — Это W латинское, прочитанное по-немецки. По-английски его читают «дабл-ю», а по-немецки — «вэ». И над входом тоже W написано, но готическим шрифтом, поэтому сначала его не узнаёшь.

— Да, ты всё правильно понял, — Лучевский кивнул, — А английское «вэ» у немцев будет «фау». Поэтому ракета называлась «Фау-2». Когда Гейзенберг и фон Браун узнали о работах Тесла…

— Эй, юные лингвисты, — не выдержала Копи, — Ответьте, раз такие умные, на простой вопрос: что такое аорист?

— Это тот, кто играет на аоре, — не колеблясь ни секунды отозвался Лучевский.

— На какой такой аоре?

— Инструмент такой. Наверное, древний греческий. На флейте — флейтист, на арфе — арфист, а на аоре — аорист. И все синхронно!

— Это форма глагола.

— Где форма глагола?

— Аорист — это такая форма глагола. Была в древнерусском языке, например.

— А как же аор?

— Не было никакого аора!

— Ну вот, — Лучевский развёл руками, — аора не было, а вопросы про него задают. Что за жизнь…

Лакс всё больше погружался в дремоту. Бессонная ночь была для него обычным делом — особенно если выпадало много домашних заданий и он откладывал их на следующий час, пока не наступал третий час ночи. Но за такой ночью обычно следовало беспробудное утро.

За затёмнёнными окнами машины мелькали дома спальных районов, и их мельтешение убаюкивало, словно колыбельная. Голова тяжелела и клонилась на бок, а перед глазами плыли разноцветные пятна.

Потом Лакс увидел сырой лес с небольшим оврагом, где белели пятна