ЯТЬ. Психотерапия русской традицией, или как жить лучше в опоре на наш культурный код - Елизавета Тюгаева

Так была ли мода на Руси? Кто-то скажет, что нет, и тоже будет прав. Русский костюм часто называют «антимодой». Самое красивое бывало скрыто от сторонних глаз, например богато вышитый подъюбник, который никто никогда не увидит. Всё-таки одежда была не только и не столько про красоту, про статусность, сколько про обрядовую функцию. Другими словами, важно было не только то, что видят, но и то, что не видят. Вернее, это невидимое тоже видят, но не люди. Изнанка в русском костюме была крайне важна. Все швы прятали, а иногда даже превращали в элемент декора с помощью цветных швов. Если встречали по одёжке, то выводы делали по изнанке.

А вот медленное, осознанное потребление – то, что точно было на Руси. Когда так много сил вкладываешь в каждый сантиметр ткани, о выбрасывании остатков и речи не идёт. Вещи использовали до тех пор, пока они не исчезали в прямом смысле этого слова. Сначала носили сами, потом заворачивали детей, потом раскраивали на бытовые нужды или тканые половички. Каждая вещь проживала по несколько жизней, пока не уходила в землю или в огонь. Экоактивисты аплодируют стоя. Вот это я понимаю, медленное потребление.

Ещё меня восхищает, что невозможно было накупить лишнего, количество вещей ограничивалось трудовым ресурсом. Кроме того, нельзя было произвести больше вещей, чем тебе нужно. Например, женщины всю жизнь носили своё приданое. Возможно, это вынужденное осознанное потребление, но отношение к одежде в такой картине мира, безусловно, было более вдумчивым. Вещи имели вес и в буквальном смысле слова, и в ценностном.

Я уже писала про этнографическую дихотомию: дикий мир природы – это небезопасное пространство инстинкта, непознанного и хаоса, а культура – безопасный мир, создаваемый человеком через правила, практики и нормы. Одежда в этом понимании принадлежит последнему. Чем больше одежды и правил относительно неё, тем выше уровень культуры (не путать с «культурностью», здесь идёт речь о культуре как о социальном договоре и пространстве безопасности), а нагота – напротив, это отсутствие одежды, «животное состояние», маркер дикого мира природы.

Голыми мы только рождаемся и находимся в бане, даже умираем в одежде. Снять с себя всю одежду в каком-то смысле означает отказаться на время от культуры, от личины человека как члена общества. В том числе и поэтому баня не считалась безопасным местом, она видит нас в первородном состоянии (про баню и фэншуй по-русски мы с вами детально поговорим позже).

Это как с волосами и причёсками. Распущенная голая женщина – ничего страшнее и не придумаешь, по мнению Матрёны Ивановны.

Любопытно этот момент проявляется с новорождёнными, вы ведь уже запомнили, что младенец не совсем ещё человек, он как бы находится между мирами и «вычеловечивается» постепенно. Именно поэтому новорождённых не одевали в человеческую одежду, а только пеленали в ткань или поношенные вещи родителей. Пелёнки – для младенцев, одежда – для людей.

Возможно, принцип «многослойности» в русском костюме корнями уходит именно в эту идею: чем больше слоёв, тем дальше от «животного».

Этим кодом можно умело пользоваться и сейчас. Если есть запрос на первородность, дикость – нагота и распущенность вам в помощь. Если, напротив, хочется добавить «культуры» в свой образ и взойти на пару ступенек по социальной лестнице – пересмотрите свой гардероб. Чем больше слоёв, украшений, аксессуаров и прочих дополнительных предметов, тем сложней и «культурнее» будет восприниматься образ.

«А как же костюмчики для собачек и кошек?» – спросите вы. Одежда для домашних питомцев отражает общий современный тренд на «очеловечивание» животных, что, безусловно, очень удивило бы Матрёну Ивановну, ибо «всякой животинке своё место». Вновь вспомним дихотомию «культура» vs «природа». Человек относится к миру культуры, а животные, даже домашние, – к миру природы; границы между мирами были чётко регламентированы, что обеспечивало социальный порядок. Очеловечивание животных приводит к нарушению этих границ и имеет свои последствия, например, как есть коров, которые «говорят» «му-у-у», или свинину, если всю дружную семью свинки Пеппы показывают по телевизору? Возможно, излишнее очеловечивание животного мира компенсируется ростом идей вегетарианства, которое было совершенно не свойственно русскому коду. Не говоря уже об идее отказаться от детей в пользу собачек и кошечек, которая набирает обороты в нашей стране.

Удивительная картина происходит: человек «расчеловечивается», упрощаясь в одежде, и начинает очеловечивать животных, надевая свитерочки на котов. Есть над чем подумать.

Если язык начинается со слова, то одежда в русском коде вырастала из травы. Основа современного гардероба – синтетика и хлопок, а вот Матрёна Ивановна носила лён, реже крапиву, коноплю.

В XIX веке Российская империя была льняной державой. Лён и одевал, и кормил. Эта любовь русского народа нашла своё отражение и в песнях. Все «льняные песни» обладают особой светлой эмоциональной окраской, этакие «антидепрессанты». А в некоторых отражён и полный производственный цикл от травы до одежды:

Песня заканчивается финальной стадией: «Мы носили ленок». А сейчас с неё только всё начинается, так как мы не производим сами одежду из травы и понятия не имеем, какой это трудозатратный процесс. Современный человек устаёт даже от пения, пока доходит до строчки «носили ленок», какое уж тут «самостоятельное выращивание льна».

Чтобы вы понимали, о чём я, проведу небольшой ликбез. Процесс обработки льна/крапивы/конопли схож с производством зелёного чая. Всё дело в ферментации: травы замачивали, то есть «забраживали», чтобы завелись бактерии, которые съедали клейковину, очищая волокна. Потом траву сушили, а затем долго-долго вычёсывали разными щётками, как линяющего пса. Из разных видов очёсов пряли разного качества нити: то, что погрубее, шло на верёвки, то, что потоньше, на одежду. По качеству нити можно было даже невесту себе выбрать: если нить тонкая, непрерывная – характер девушки «ладный, послушный», жена выйдет покладистая; если нить всё время прерывалась и была разной толщины – жена своенравная будет.

Помимо практической пользы, пряжение также производило мощный нейропсихологический эффект. Вместо развивающих занятий дети были вовлечены в «вечное» рукоделие с самого раннего возраста. Уровень мелкой моторики уже к семи