Июль 1941 года. Книга 6 - Алексей Михайлович Махров

Дальше стало ещё хуже.

Грунт превратился в густую массу, в которой колёса «Праги» вязли почти до ступиц. Гаврилюку приходилось вести машину медленно, постоянно выбирать между двумя одинаково плохими вариантами: либо держаться середины, где грязь была глубже, либо пытаться цепляться колёсами за разбитый край, рискуя съехать в ещё более глубокую яму, продавленную гусеницами.

Мотор работал под постоянной нагрузкой, периодически переходя с низкого гудения на протяжный вой, когда задние колёса теряли сцепление и вращались на месте. В такие моменты кузов начинал мелко дрожать, грязь летела из–под колёс, а машина медленно смещалась в сторону, пока Гаврилюк не находил более твёрдый участок.

Мы продвигались всё глубже в лес. Здесь было заметно темнее, чем на поле. Солнечный свет пробивался между кронами отдельными пятнами, ложился на поцарапанные стволы сосен, на глубокие грязные лужи. Воздух пах влажной землёй, раздавленной зеленью и бензиновым выхлопом.

С высоты кузова обочины было видно хорошо, только пользы от этого почти не было.

Если штабные машины действительно съезжали здесь в лес, танки уничтожили большую часть их следов. Иногда казалось, что вот здесь виден подходящий след: две параллельные полосы уходят в сторону. Мы останавливались и осматривали подозрительное место. Климчук спрыгивал на землю, по щиколотку в грязь. Но каждый раз оказывалось, что в лес следы не ведут, и это какой–то грузовик объезжал особенно широкую лужу.

— Если машины проехали раньше танков, мы их след вообще не найдём, — заметил Климчук, вглядываясь в разбитую обочину.

— Найдём место, где они ушли достаточно далеко от дороги, — возразил я. — Должно хоть что–то остаться.

Но уверенности в собственных словах становилось всё меньше.

Очередная лужа оказалась глубже предыдущих. Передние колёса вошли в неё почти без сопротивления, грузовик просел, мотор взревел, и несколько секунд машина вообще не двигалась. Гаврилюк сбросил газ, снова прибавил, осторожно качнул грузовик назад и вперёд, после чего задние колёса наконец зацепились за что–то твёрдое. «Прага» рванулась, выскочила из ямы и так сильно качнула кузов, что Климчук едва не вылетел наружу.

Замысловато выругавшись, Петя раздражённо сказал:

— Если застрянем, то придется машину бросать — хер мы ее втроем вытолкаем.

— Надо искать! Других вариантов нет! — упрямо сказал я. — Штаб не может находиться прямо возле дороги. Пленный говорил о лесе за батареями, а значит, машины должны были свернуть и уйти достаточно глубоко. Если съезд существует, то где–нибудь дальше от основной дороги колея должна сохраниться. Нужно только обнаружить ее начало.

Но именно начало исчезло под гусеницами.

Мы проехали ещё несколько сотен метров.

Ничего.

Гаврилюк, стиснув зубы, вел «Прагу» дальше.

Очередной участок оказался настолько разбит, что грузовик двигался почти со скоростью пешехода. Мотор выл, кузов качался, жидкая грязь выплескивалась из колеи под колёсами, а я всё смотрел на лес и чувствовал, как первоначальная уверенность постепенно сменяется раздражением.

Бергер мог соврать. Но зачем? Если он хотел увести нас от штаба, достаточно было назвать любое другое направление. Почему именно лес за батареями? Почему место, расположенное совсем рядом с дорогой из Клёнников? Возможно, он рассчитывал, что мы полезем прочёсывать огромный лесной массив и потеряем несколько часов.

Или немец все-таки сказал правду. Тогда штаб находился здесь. Где–то совсем рядом. А мы проехали мимо него, не заметив нужного съезда под месивом, оставленным двадцатью танками.

Я почувствовал, как начинаю злиться уже не на Бергера, а на себя. Перед глазами стояла слишком простая схема: дорога, поле, батареи, лес, штаб. На карте это выглядело бы несколькими линиями. На местности каждая из этих линий превращалась в сотни метров грязи, кустов, деревьев и следов, наложенных один на другой.

«Прага» снова забуксовала.

На этот раз Гаврилюку пришлось повозиться дольше. Мотор несколько раз взревел, машина чуть сдала назад, заднюю часть повело в сторону, Климчук крепче ухватился за борт, а я снял пулемёт с крыши кабины, чтобы сошки не соскользнули при очередном рывке. Лишь с третьей попытки грузовик выбрался из глубокой колеи и протащил себя на более плотный участок.

Гаврилюк высунул голову из окна кабины и обернулся.

— Володя! — крикнул он. — Долго ещё так ползти будем?

Я наклонился к нему.

— Пока след не найдём!

— Тут после танков вообще никаких следов не осталось! — раздражённо выкрикнул он. — Одна сплошная яма!

— Вот поэтому и едем медленно!

Гаврилюк что–то пробурчал себе под нос и снова вернулся к управлению.

Дальше лес стал немного гуще. Кусты подходили ближе к дороге, местами ветви почти касались кузова, и разглядывать землю за ними становилось труднее. Приходилось смотреть не только на саму обочину, но и дальше между стволами, пытаясь заметить прямую линию, сломанную ветку, примятую растительность, что угодно, указывающее на движение машин.

Ничего подобного не появлялось.

У меня возникло неприятное ощущение, что мы ищем не след, а отсутствие следа.

Любое место подходило для штаба. И оно ничем не отличалось от соседнего.

Двигатель снова завыл, когда грузовик вошёл в очередную глубокую яму. Гаврилюк то осторожно добавлял газ, то сразу отпускал педаль, когда колёса начинали беспомощно вращаться. «Прага» медленно карабкалась по искалеченной дороге, раскачиваясь из стороны в сторону.

Я посмотрел вперёд.

Широкая грязная канава уходила вдаль между деревьями и исчезала за изгибом.

Я крепче сжал рукоятку пулемёта, в очередной раз провёл взглядом по разбитой обочине и раздражённо подумал: Куда делся этот чёртов штаб?