Семибратние курганы в контексте истории и древностей Северного Причерноморья - Владимир Анатольевич Горончаровский
Чёрный орёл впереди, позади белоснежный орёл
Выплыли разом над кровлей дворца одесную,
Логово заячье сверху приметили, камнем
Рухнули вниз, у зайчихи беременной
Клювами чрево вспороли, сожрали приплод…
В хватке орлов-зайцеедов провидец, искусный в гаданье,
Воинский пыл полководцев, Атридов обоих, узнал,
Понял он знаменья смысл и мудрое слово промолвил:
«Время такое придёт,
Рухнет поверженный город Приама.
Всё, что в троянских ларях береглось,
Взыщет без жалости Мойра.
Только б никто из богов, населяющих горный Олимп,
В гневе порвать не решился огромного войска узду,
Трою стянувшую туго. Ведь псам небодержца крылатым
Зевсова дочь, Артемида святая, враждебна.
Ей отвратительна тризна кровавая,
Мерзостен ей плодоносного лона палач».
Лейся, печальный напев, но благу да будет победа!
Иллюстрацией такого отношения к данному сюжету служат чеканившиеся Акрагантом в 413–406 гг. до н.э., после бесславного завершения афинской экспедиции на Сицилию, великолепные тетрадрахмы, на реверсе которых два орла вцепились когтями в брюхо зайца [Head, 1963, p. 121, fig. 66] (рис. 17). Возможно, символическим намёком на присутствие второго орла в произведении греческого мастера, создавшего золотые пластины из СК 4, служит ещё один орлиный хвост, выступающий из-под крыла хищной птицы, появление которого на заднем плане иначе трудно объяснить.
Пластины с изображениями льва, терзающего оленя, и крылатого дракона демонстрируют характерную схематичную трактовку и плоскостность фигур и, скорее всего, являются изделиями мастера варварского происхождения, копировавшего доступные предметы ювелирного искусства. Кстати, для дракона можно отметить наличие таких же бакенбард и бородки, как у крылатого козла ахеменидского ритона (рис. 18).
Ритоны и сосуды для питья вина в форме рога, безусловно, были весьма престижными вещами в глазах варварской аристократии и использовались в общении между людьми высокого социального ранга [Ростовцев, 1913, с. 138; Бессонова, 1983, с. 116]. Так, когда Ксенофонт явился ко двору фракийского царя Севта II, его пригласили войти всего с двумя спутниками по выбору. Затем они «по фракийскому обычаю пили за здоровье друг друга вино из рога» [Xen. Anab. VII. 2. 23]. По свидетельству Афинея, драматург Эсхил в связи с фессалийским племенем перребов упоминал «рога, по краю золотом окованные», а Феопомп в «Истории Филиппа» – огромные кубки с отделанными серебром и золотом краями, которые изготовляли из рогов быков для царей обитавшего к северу от Македонии племени пеонов [Athen. XI. 51. 476c-d].
Непосредственно близ скелета погребённого в СК 4 находились также отдельные предметы греческого импорта: небольшая серебряная чашка; семь амулетов-подвесок, в том числе клык хищника и просверленный сердолик в золотой оправе, а также другие изделия из золота – небольшая полая фигурка; два золотых кружка на одной оси, из которых выпали вставки; три золотых полусферы с двумя ушками, а также золотой браслет, сплетённый из проволоки, со скульптурными головками змей на концах [Артамонов, 1966, с. 133]. Особый интерес представляет серебряный аттический килик с великолепно выполненным гравированным и позолоченным изображением крылатой Ники, сидящей на стуле и совершающей обряд возлияния. С учётом мнений К.С. Горбуновой и Д. Стронга, его можно датировать временем около 470–440 г. до н.э. [Горбунова, 1971, с. 20-23, 33, рис. 1, 5; Strong, 1966, p. 79].
В южной части гробницы, в особом отделении шириной около 1 м, отгороженном деревянными досками, помещалась различная утварь и предметы оборонительного вооружения. К последним относятся пять тщательно отполированных пластин из золотистой бронзы, которые считаются частью набора пластинчатых поножей, аналогичных наголенникам из нимфейских курганов [Черненко, 1973, с. 71-76, рис. 5-7], и несколько фрагментов чешуйчатого панциря на кожаной основе с найденной около шеи покойника круглой бронзовой пластиной диаметром 14,5 см в виде головы горгоны Медузы (около 460–430 гг. до н.э.) [Черненко, 1968, с. 48-50, рис. 26, 27; Античная художественная бронза, 1973, с. 29] (рис. 19, 1). Целый ряд стилистических особенностей (отсутствие волос в виде змей, трактовка причёски, глаз и ушей)[24] сближают этот горгонейон с другим, найденным в кургане Голяма могила близ Дуванли (рис. 19, 2) и датирующимся серединой – первыми десятилетиями второй половины V в. до н.э. [Филов, 1934, с. 217, 230, табл. IX, 1]. Такие пластины могли служить не только украшением, но и выполнять функции оберега.
Близ панциря нашли бронзовый этрусский канделябр начала V в. до н.э. [Герцигер, 1984, с. 85, 91-92, табл. III, 8], состоявший из желобчатого стержня на трёх львиных ножках и укреплённого наверху трёхрожкового светильника с сохранившимися остатками льняного фитиля длиной 28 см [Герцигер, 1973, с. 72, 89]. По другую сторону был поставлен бронзовый котёл на железном треножнике, внутри которого обнаружили губку, остатки вытертого меха, холста и шерстяной ткани с орнаментом в виде крестов, меандра, плетёнки, полос, волны и квадратов, нанесённых по чёрному фону коричневой и тёмно-красной краской [Герцигер, 1973, с. 72, 88]. Среди других изделий из бронзы отметим таз, изготовленный не позже середины V в. до н.э. в одной из мастерских Южной Италии [Билимович, 1970, с. 134], от которого уцелели только две массивные изогнутые ручки и подставка; ручку патеры 480–470 гг. до н.э. в виде обнажённого, опирающегося на голову барана юноши, над руками которого представлены фигуры ещё двух баранов [Античная художественная бронза, 1973, с. 23]; частично сохранившийся этрусский бронзовый кувшин 460–450 гг. до н.э. [Билимович, 1982, с. 84-85] и набор керамики: три несохранившихся амфоры, напоминающая лутерий красноглиняная чаша диаметром около 0,36 м, несколько фрагментов аттического краснофигурного лекифа с изображением атлета и три чернолаковых чашки третьей четверти V в. до н.э. [см.: Sparkes, Talcott, Richter, 1970, p. 138, pl. 34, 944], на донышке одной из которых граффито ОМА [Vlasova, 2005, p. 286, ill. 3] (рис. 20). Скорее всего, это начало имени, но какого? Единственная возможная параллель связана с упоминаемым Страбоном богом Оманом [Strab. XI. 8.4; XV. 3.15], который имел общий алтарь с тождественной иранской Анахите богиней Анаит [Strab. XI. 8.5]. Как известно, Анахита выступала в роли покровительницы воды, плодородия и правящей династии [Раевский, 1977, с. 101]. В свою очередь Оман считался покровителем скотоводов и скота, а возможно, и персонификацией священного напитка – хаомы, использовавшегося ираноязычными народами в погребальном ритуале. С образом этого божества могли связывать способность помогать в достижении верховной власти и военных побед, и именно поэтому позднее его стали ассоциировать с