Семибратние курганы в контексте истории и древностей Северного Причерноморья - Владимир Анатольевич Горончаровский

В своё время работы Синдской экспедиции В.Д. Блаватского не выявили на территории Таманского полуострова сельских поселений синдов периода существования местного независимого царства [см.: Блаватский В.Д., 1952, 1953, 1955, 1957, 1959].[40] Поэтому выводы Н.В. Анфимова о высоком уровне развития земледелия у синдов почти целиком строились на тех материалах из раскопок Семибратнего городища, которые он обобщённо датировал IV в. до н.э. или более поздним периодом вплоть до I в. н.э. [Анфимов, 1977, с. 6-11], что в данном случае не совсем корректно [ср.: Дмитриев, Малышев, 2009, с. 67, прим. 1]. С другой стороны, та же Синдская экспедиция открыла остатки временных скотоводческих стоянок типа кошей VI–IV вв. до н.э., располагавшихся на возвышенностях сравнительно далеко от берега [Блаватский, 1959, с. 47-48]. Это обстоятельство, несомненно, должно быть связано с культурно-хозяйственными особенностями местного населения. Соответственно, можно предполагать, что основным занятием синдов было отгонное скотоводство, основанное на сезонных перегонах скота на относительно короткие расстояния по каким-то замкнутым маршрутам.[41] Вряд ли их образ жизни отличался от того, что позднее в сходных условиях вели роксоланы. Страбон описывает его так: «Они следуют за пастбищами, всегда по очереди выбирая богатые травой места, зимой на болотах около Меотиды, а летом на равнинах» [Strab. VII. 3. 17]. В качестве этнографической параллели заслуживает внимания следующий пример. Как известно, вплоть до XVIII в. отгонное скотоводство было основой хозяйственной жизни адыгов на территории Нижнего Прикубанья. Весной и осенью скот кормили на пастбищах в пойме реки, летом перегоняли его в горы, а зимой содержали на специальных стоянках [ср.: Казиев, Карпеев, 2003, с. 188].

В период нарастания скифской угрозы синды могли заключить оборонительный союз с соседними народами и постепенно занять в нем доминирующее положение, связанное с контролем над определённой территорией и отчуждением у местного населения части земледельческо-скотоводческой и ремесленной продукции. Представляется вероятным, что в состав синдского племенного союза входили тореты,[42] дандарии и псессы, упомянутые в самом раннем варианте титулатуры Левкона I, фиксирующем его власть над Синдикой в качестве архонта [Соколова, Павличенко, 2002, с. 99-121; Тохтасьев, 2004, с. 157]. Поскольку по отношению к перечисленным племенам Левкон также именуется архонтом, создается впечатление, что, став преемником Гекатея, он автоматически приобрёл права на зависимые от синдов земли.

Возвращаясь к теме развития греко-синдских взаимодействий, ещё раз отметим, что не позднее конца второй четверти V в. до н.э., то есть незадолго до появления первого из Семибратних курганов, происходит единовременное увеличение площади городской застройки Лабриса в южном направлении. Это могло быть связано с прибытием на левый берег Гипаниса небольшой группы эпойков (около 130–150 семей) [Горончаровский, 2009, с. 156]. Не исключено, что именно тогда Лабрис обрёл статус полиса, оставшись, однако, подконтрольным племени синдов в лице их вождей и представителей знати, что соответствует типу 11 классификации М. Хансена [Hansen, 1997, p. 30]. Возможно, дополнительный приток греческого населения в город был вызван кризисом, который около середины V в. до н.э. переживают сельские поселения на хоре Азиатского Боспора. Статистический анализ амфорных и нумизматических находок, рост числа погребённых с оружием позволяют говорить о нестабильности в регионе и глубоком упадке сельскохозяйственной отрасли, по крайней мере, до конца второй трети V в. до н.э. [Завойкин, 2010, с. 209-211]. Постепенная стабилизация ситуации наблюдается только в третьей четверти V в. до н.э., отражением чего служит снижение численности погребений с оружием в некрополях Азиатского Боспора [Завойкин, Сударев, 2006, с. 134 и сл.].

О чём могут свидетельствовать эти наблюдения? Напомним, что, по мнению В.П. Толстикова, окончательная ликвидация скифской угрозы для Боспора приходится также на середину V в. до н.э. [Толстиков, 1984, с. 44],[43] и, соответственно, созданная для её отражения симмахия неизбежно должна была переродиться в новую систему отношений между участниками. Надо полагать, что в этой ситуации синды, привыкшие пользоваться благами эллинской цивилизации, попытались реализовать свой возросший военный потенциал, контролируя сельскую территорию Таманского полуострова. Вряд ли они действовали по иной схеме, чем скифы, предоставлявшие свои земли для обработки всем желающим, довольствуясь получением умеренной дани [Strab. VII. 4. 6]. Данная модель, видимо, предполагала не только регулярное получение даров в виде оружия, дорогих тканей, посуды и ряда ремесленных изделий, но и обеспечение за плату беспрепятственных поставок продуктов и необходимых товаров (кожи, шерсть, рабы и пр.) в боспорские города [ср.: Завойкин, 2010, с. 215-216]. Определённые доходы должна была приносить и охрана от нападений других варваров торговых путей, которые вели, прежде всего, в район меотских городищ Среднего Прикубанья, где одной из основных зерновых культур являлась мягкая голозёрная пшеница, обладавшая наибольшими экспортными возможностями [Анфимов, 1951, с. 144 и сл.; Виноградов, 2010, с. 316-317]. Позднее Страбон, говоря о плодородии и богатстве хлебом основной территории Таврики, упомянул в этой связи и «азиатские области около Синдики» [Strab. VII. 4. 6]. Можно вспомнить также характеристику меотов у Евстафия, комментатора «Периэгесы» Дионисия: это народ «очень многочисленный и сильный, занимающийся земледелием и войной» [SC, I, с. 193]. Показательно, что увеличение поступления античного импорта на территорию Среднего Прикубанья, в составе которого явно преобладают предметы роскоши, наблюдается только со второй половины V в. до н.э. [Малышев, 2000, с. 107]. Видимо, именно с развитием греко-варварской торговли связано появление греческих надписей V–IV вв. до н.э. далеко от восточных границ Боспора, в районе современного Краснодара (надгробие хиосца Ангелиппа, сына Аполлонида) и р. Большой Зеленчук (посвящение богине Апатуре) [КБН, 1233-1234].[44] Эти находки можно связать с существованием уже тогда сухопутного торгового пути вдоль левого берега Кубани в Центральное Предкавказье. Сама река и её притоки также могли использоваться в качестве транспортных артерий [Малышев, 2000, с. 118].

Вероятно, правители синдов, продолжая большую часть года вести полукочевой образ жизни, имели в Лабрисе периодически посещаемую резиденцию[45] [ср.: Хазанов, 2008, с. 420-421], а после смерти удостаивались захоронения под расположенными на возвышенности курганными насыпями, видными с любой точки городской территории.[46] Время от времени здесь могли появляться и представители кочевой аристократии, для которых контакты с греками, видимо, служили жизненно важным фактором, укреплявшим их экономические и социальные позиции, обеспечивая вполне зримое превосходство над соплеменниками. Особое внимание, судя по всему, уделялось приобретению дорогого вина и престижных предметов роскоши, которые О. Леттимор считал чуть ли не основными в торговле кочевников с оседлым миром [Lattimore, 1967, p. XLII; Хазанов, 2008, с. 229]. Очевидно, отмеченные обстоятельства и обусловили в дальнейшем особую роль Лабриса как в формировании