Семибратние курганы в контексте истории и древностей Северного Причерноморья - Владимир Анатольевич Горончаровский
Наличие в монетном поле легенды ΣΙΝΔΩΝ, скорее всего, демонстрировало неравноправный характер отношений греческого центра, где производилась чеканка, с синдскими царями. Данную ситуацию можно сопоставить с положением эллинов в рамках возникшего в начале V в. до н.э. Одрисского царства, где греческие полисы, основанные на фракийском побережье, были не только подчинены одрисским правителям, но и фактически инкорпорированы в структуру возглавляемого ими государства [Высокий, 2003, с. 53]. Мы знаем, что граждане отдельных полисов и жители эмпориев в глубине варварской территории, не будучи собственниками земли, платили царю значительные подати [Высокий, 2003, с. 56-57]. Получаемая таким образом со всей подвластной территории сумма могла достигать 400 талантов. Кроме того, самому царю, его соправителям и знатным фракийцам подносились дары золотом и серебром, по стоимости равноценные податям,[54] и всё это, помимо искусно и пёстро расшитых и простых тканей и всякой утвари [Thuc., II, 97, 3]. Собственно, такой же набор «даров» мы видим в составе погребального инвентаря Семибратних и Малых Семибратних курганов, что даёт возможность говорить о существовании сходных взаимоотношений между верхушкой синдского общества и населением греческих городов,[55] прежде всего, расположенных неподалеку от места царских захоронений Лабриса.
Высказанные выше соображения диктуют необходимость вновь затронуть дискуссионную проблему существования синдского государства [см.: Жебелёв, 1953, с. 123; Мошинская, 1946, с. 203-208; Блаватская, 1959, с. 94-109; Анфимов, 1963, с. 193 сл.; Крушкол, 1971, с. 80-92.; Шелов, 1981, с. 232-247; Шелов-Коведяев, 1985, с. 124-136; Тохтасьев, 2001, с. 66-67; 2004, с. 173 и сл.; Виноградов, 2005, с. 255-256]. С одной стороны, сам факт производившейся от лица синдов монетной чеканки говорит, насколько далеко вперед ушли они в общественном развитии по сравнению со своими варварскими соседями. С другой стороны, существование на протяжении нескольких десятилетий в неизменном виде легенды ΣΙΝΔΩΝ указывает на длительное сохранение элементов родоплеменной структуры власти, когда руководство племенем осуществляется от имени его членов, а царь выступает как «первый среди равных». Действительно, если продолжить сравнение с Фракией, мы же не рассуждаем о государствах дерронов, бизалтов, ихнов, орресков, эдонов, зеелиев, летайев, дионисиев только на том основании, что от имени этих племен в конце VI – первой четверти V вв. до н. э. выпускались многочисленные серии серебряных монет [ср.: Златковская, 1971, с. 68].[56] Титул «царь», употребляемый у Полиена в новелле о Тиргатао [Polyaen. VIII. 55] и в посвящении из Лабриса по отношению к Гекатею, последнему правителю синдов, в данном случае следует рассматривать лишь как признание его значимости в роли вождя сильного в военном отношении племенного союза.[57] Правда, в последнем из упомянутых источников в связи с отношениями Гекатея и Октамасада, его сына (от меотянки Тиргатао?), как будто имеется «свидетельство установившегося уже, или, по меньшей мере, возникшего как раз тогда института престолонаследия» [Тохтасьев, 2001, с. 68]. Впрочем, это не исключает того, что переход верховной власти у синдов мог происходить не в силу прямой преемственности, а решаться каждый раз заново при ограничении возможности выбора членами одного и того же рода [ср.: Златковская, 1971, с. 206; Кычанов, 2010, с. 17]. В любом случае принятие важных политических решений, видимо, не могло осуществляться без участия представителей аристократии. Можно предположить, что на определённом этапе развития синдского общества его аристократия оказалась расколотой на две партии, своего рода «иранскую» и «греческую», которую возглавил Гекатей, на первых порах потерпевший в этом противостоянии поражение. Его женитьба на Тиргатао в начальный период правления, видимо, является отражением временного компромисса с антиэллинскими настроениями части синдской знати [ср.: Блаватская, 1959, с. 103-105; Шелов-Коведяев, 1985, с. 133-134].
Само имя Гекатей говорит о том, что его мать могла быть гречанкой, возможно, родственницей боспорского царя Сатира I (433/2–389/8 гг. до н.э.), учитывая его активную заинтересованность в синдских делах. Не исключено, что сложные греко-синдские отношения этого времени облегчили задачу включения греческих полисов Азиатского Боспора в состав ядра территориальной державы Спартокидов к концу V в. до н.э. Впоследствии именно Сатир вернул Гекатею утраченную по неизвестным причинам власть и тем самым ещё больше подчинил Синдику своему влиянию. Вероятно, немалую роль в данном отношении сыграли союзные отношения Боспора со скифами. Они засвидетельствованы для начального этапа правления Левкона I [Polyaen. VI. 9. 4], но вполне могли быть установлены и ранее, ещё при его отце. Без такой поддержки вряд ли было возможно фактически диктовать свою волю независимому правителю синдов. Сложившуюся ситуацию наглядно демонстрирует обращенное к Гекатею требование Сатира жениться на его дочери, предварительно устранив прежнюю жену, и отказаться от этого, очевидно, было абсолютно невозможно. Эта вторичная женитьба, вероятно, поставившая под вопрос наследственные права Октамасада, в конечном итоге вызвала затяжную войну, развязанную Тиргатао при содействии иксоматов[58] и других меотских племён на территории Азиатского Боспора около 390 г. до н.э. Первый этап ее завершился трехсторонним соглашением между Тиргатао, Гекатеем и Сатиром I, который дал в качестве заложника своего сына Метродора [ср.: Молев, 1997, с. 68]. Ситуация резко изменилась после неудачного покушения на Тиргатао, убийства Метродора и новых военных действий, развернувшихся на Азиатском Боспоре [Polyaen. VIII. 55].
Возможно, с этими событиями, если принять оригинальную гипотезу Э. Зимон, связаны известные рельефы, найденные при раскопках античной усадьбы Юбилейное I на Таманском полуострове. Она считает, что они имеют отношение к героону,[59] воздвигнутому Левконом I в память об умершем отце и погибшем брате. Позднее идею о принадлежности рельефов царскому героону поддержал Я. Боузек, который обосновал наиболее приемлемый вариант реконструкции этого архитектурного монумента [Bouzek, 2006, с. 17-19, рис. 8-9] (рис. 28). Мраморный надгробный рельеф с двумя героизированными фигурами воинов в таком случае изображает почти одновременно ушедших из жизни Сатира I и его младшего сына Метродора [Зимон, 1999, с. 303]. Если попытаться связать