Муж проиграл меня в карты - Алёна Мэй

Я представила, что он держит меня за волосы и тянет на себя, как тогда, и говорит: не смей заканчивать, пока я не разрешу. Я сжала зубы и замедлила пальцы, хотя всё внутри кричало продолжать. Я держалась, потому что он сказал держаться. Я ждала, потому что он сказал ждать.

Когда он в моей голове сказал: теперь можно, я отпустила себя. Волна поднялась откуда-то из глубины, накрыла целиком, и я вскрикнула в подушку, вцепившись другой рукой в простыню. Тело выгнулось, ноги задрожали, и я лежала так, пока всё не отпустило.

Потом я открыла глаза.

Потолок, тёмная комната, тишина. Его не было. Я лежала одна, в своей постели, с рукой между ног, и рядом никого.

Я вытерла пальцы о край простыни и натянула одеяло до подбородка. Мне стало холодно. В груди было пусто, как будто я обманула саму себя. Я получила то, что хотела, и в то же время не получила ничего.

Он вернётся через два дня. Я не знала, что скажу ему, когда он войдёт. Я не знала, смогу ли смотреть ему в глаза, зная то, что теперь знала о себе.

Я повернулась на бок и закрыла глаза.

--

Второй день без Максима тянулся бесконечно.

Метель за окном улеглась только к полудню, оставив после себя серые, гладкие заносы вдоль забора и тяжелую, давящую тишину. В доме было тепло, но это тепло казалось чужим, гостиничным. Тамара приготовила завтрак, молча убрала посуду и ушла к себе в цокольный этаж. Я осталась одна в огромной светлой столовой, глядя в окно на пустой сад.

Я поймала себя на том, что прислушиваюсь к звукам за дверью. Шаги на крыльце, шум мотора на подъездной дороге, скрип половиц наверху. Максим не говорил со мной много, не пытался понравиться и не оправдывался за то, что произошло в библиотеке. Но когда он уехал, тишина в комнатах стала почти осязаемой.

Я вспомнила его кабинет в дальнем крыле. Фотографии на столе. Мальчик с серьезным лицом, синяк под глазом, пустая комната без мебели. И письма матери в ящике, перевязанные старой резинкой. Последний конверт, который лежал нераспечатанным столько лет.

Мне было не по себе от того, что я залезла в эти вещи. Но еще больше пугало другое: я больше не могла видеть в нем просто человека, который выиграл меня в карты. За его холодностью и жесткими приказами стояла старая, не зажившая рана. И самое страшное заключалось в том, что эта рана делала его понятным.

Около трех часов дня в пустой прихожей зазвонил телефон.

Звук был резкий, дребезжащий. Старый аппарат на дубовой тумбе под зеркалом отозвался эхом по всему первому этажу. Я вздрогнула от неожиданности. Тамара не вышла, и я поняла, что в доме никого нет, кроме меня.

Звонок повторился. Длинный, требовательный.

Я вышла в коридор, подошла к столику и сняла трубку.

— Алло?

В трубке зашипело, послышались прерывистые гудки, потом щелчок, и в ухо ударило тяжелое, сбивчивое дыхание.

— Ника? — голос был хриплый, надтреснутый, знакомый до тошноты. — Ника, это ты?

Кирилл.

Я замерла, сжимая трубку. Сердце не забилось сильнее, внутри ничего не оборвалось. Наоборот, все словно застыло, превратившись в тонкий, прозрачный лед.

— Я, — сказала я.

— Господи, Ника... — он заговорил быстро, захлебываясь собственными словами, путаясь и сбиваясь. — Ты меня заблокировала. Я еле нашел этот номер. Пришлось поднять старые контакты в клубе, заплатить бармену за визитку его конторы. Ты в порядке? Он с тобой? Он рядом?

— Его нет. Что тебе нужно, Кирилл?

— Что мне нужно? — в трубке послышался истерический смешок, больше похожий на всхлип. — Ты спрашиваешь, что мне нужно? Он уничтожил меня, Ника. Ты понимаешь это? Он забрал всё!

Я молчала, глядя на свое отражение в темном овальном зеркале. Бледное лицо, прямые волосы, свитер с высоким воротом. Ни слез, ни злости. Только усталость.

— Вчера утром ко мне пришли, — продолжал он, и я слышала, как у него зуб на зуб не попадает от страха. — Двое, в костюмах, с доверенностями и замками. Они опечатали офис, заблокировали все корпоративные счета. Мне даже папку с личными документами забрать не дали. Сказали, имущество переходит в счет погашения задолженности по распискам. А потом приехали ко мне на квартиру. Сменили личинку в двери прямо при мне, понимаешь? Выставили один чемодан с шмотками на лестничную клетку и сказали, что если я еще раз появлюсь в подъезде, меня увезут за город.

— Ты сам поставил квартиру на кон, Кирилл.

— Я думал, мы договоримся! — закричал он, срываясь на визг. — Я думал, это просто формальность, залог, понимаешь? Он не имел права вышвыривать меня на улицу вот так, за один день! У меня ни копейки нет, Ника! Я сижу в какой-то помойке у вокзала, на последние деньги купил пачку сигарет и карточку для автомата!

Я слушала его и не узнавала. Точнее, наоборот, узнавала слишком хорошо.

Пять лет этот человек стоял надо мной, смотрел сверху вниз и объяснял, что без него я пропаду. Говорил, что я не умею жить, что я ни на что не годна, что моя работа в издательстве — это пустая трата времени. Он внушал мне эту мысль каждый день, шаг за шагом, пока я сама не поверила в собственную никчемность.

А сейчас он сидел в дешевой ночлежке и скулил в трубку, как побитая собака.

— Зачем ты звонишь мне? — спросила я спокойно.

— Как зачем? Ты же там, с ним! В его доме!

— И что?

— Ты должна поговорить с ним, Ника! — он перешел на умоляющий шепот, мерзкий, липкий. — Он же мужчина, он держит тебя у себя, значит, ты ему интересна. Подойди к нему. Попроси за меня. Скажи, что я все верну, что мне просто нужно время, пара месяцев, чтобы встать на ноги. Пусть вернет хотя бы квартиру. Нам же нужно где-то жить!

Я закрыла глаза.

«Нам нужно где-то жить».

Он не спросил, что со мной сделал человек, которому он меня отдал. Не спросил, жива ли я, здорова ли, что произошло между нами. Ему было плевать. Он искренне считал, что я должна использовать себя, чтобы вымолить для него назад его удобную жизнь.