Муж проиграл меня в карты - Алёна Мэй

— Что? Ты поговоришь с ним? Скажешь ему?

— Ты проиграл меня в карты. Ты отдал меня чужому мужчине в счет своего карточного долга.

— Я не хотел, так вышло! Я был пьян, я не соображал!

— Ты прекрасно все соображал. Ты пришел домой, разбудил меня и велел собирать вещи. Ты стоял в дверях спальни и смотрел, как я складываю сумку.

— Ника, перестань! Не начинай сейчас свои претензии, мне и так хреново! Ты моя жена, ты обязана мне помочь! Если ты не поможешь, они меня убьют, ты понимаешь это своей тупой головой? Убьют!

Я посмотрела на телефонную трубку в своей руке.

Удивительно, но внутри не осталось даже обиды. Все выгорело дотла. Человек на том конце провода был мне чужим. Он перестал существовать для меня в ту самую секунду, когда положил колоду карт на кон в чужом закрытом клубе.

— Больше не звони сюда, — сказала я.

— Ника! Не смей вешать трубку, сука! Слышишь меня? Если ты…

Я опустила трубку на рычаг.

Металлический щелчок прозвучал в тишине прихожей. Гудки смолкли.

Я осталась стоять у зеркала, опустив руки вдоль тела. В доме снова стало тихо. Мне казалось, что после этого разговора я должна была расплакаться или закричать, но внутри была только ровная, холодная пустота. Словно тяжелая дверь, за которой пять лет тлело что-то больное и унизительное, захлопнулась навсегда.

Я прошла на кухню, налила себе стакан воды и выпила маленькими глотками.

До вечера я сидела в библиотеке. Брала с полок книги, листала страницы, ставила обратно. Читать не получалось, но запах старой бумаги и тишина успокаивали. Я думала о том, что скажу Максиму, когда он вернется. И скажу ли вообще про звонок.

Он приехал около восьми вечера.

Сначала на подъездной дороге послышался гул мотора, потом свет фар мазнул по потолку библиотеки. Во дворе хлопнула дверца внедорожника. Я вышла в холл и остановилась у лестницы.

Входная дверь открылась. На пороге стоял Максим.

На нем было черное пальто, плечи припорошило свежим снегом, воротник поднят. Лицо усталое, серое от бессонных ночей, под глазами залегли темные тени. Он стянул кожаные перчатки, бросил их на консоль под зеркалом и расстегнул пальто. Заметив меня, он остановился.

— Не спишь, — сказал он. Голос был хриплым, простуженным.

— Ждала вас.

— Зачем?

— Хотела узнать, как вы.

Он снял пальто, повесил на крючок и провел ладонью по лицу, сжимая переносицу. Движение было медленным, тяжелым. В этот момент он не казался всесильным хозяином жизни. Обычный смертельно уставший мужчина, у которого за плечами слишком много тяжелой работы.

— Пойдем, — сказал он и направился в гостиную.

Я пошла за ним.

В гостиной горела только одна лампа у дивана, камин был потушен. Максим сел в глубокое кресло, вытянул ноги и откинул голову на кожаную спинку. Глаза он закрыл.

— Налей воды, — попросил он негромко.

Я подошла к столику, наполнила стакан из графина и протянула ему. Он открыл глаза, взял стакан, и наши пальцы на секунду соприкоснулись. Его кожа была ледяной от улицы. Он выпил воду залпом, до последней капли, и поставил стакан на столик.

— Твоего мужа больше нет, — сказал он, глядя перед собой в полумрак комнаты.

Я села на край дивана напротив:

— В каком смысле?

— Как человека. Фирму я забрал в счет долга, переоформил на своих людей. Счета закрыты, остатки ушли кредиторам. Квартира опечатана, завтра риелторы выставят ее на продажу. Машину забрали со стоянки еще вчера днем.

Он говорил об этом ровно, без злорадства и без гордости, словно перечислял пункты накладной.

— А он? — спросила я.

— Жив. Я не убиваю людей из-за денег, Ника. Он получил то, что заслужил. Остался с одним чемоданом барахла на вокзале. Если у него есть мозги, уедет к родственникам в провинцию и устроится грузчиком. Если нет, закончит в канаве. Это больше не моя забота.

Я опустила взгляд на свои руки, сложенные на коленях:

— Он звонил сегодня. Сюда.

Максим повернул голову. Темные глаза сузились:

— Когда?

— Днем, около трех. Нашел номер через кого-то в вашем клубе.

— Что хотел?

— Просил, чтобы я поговорила с вами. Умолял вернуть квартиру. Кричал, что я обязана ему помочь.

Максим молчал несколько секунд, разглядывая меня в тусклом свете лампы. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— И что ты ему ответила?

— Сказала, чтобы он больше не звонил. И повесила трубку.

Уголок его рта едва заметно дернулся, не улыбка, а тень усмешки:

— Быстро учишься. Я думал, начнешь просить за него. Женщины вроде тебя обычно долго держатся за своих мучителей.

— Я не держусь. Я просто слишком долго не понимала, с кем живу.

Максим помолчал, разглядывая узоры на ковре. Потом заговорил снова, тихо и глухо:

— Долг закрыт, Ника. Твой муж рассчитался со мной до последней копейки.

Слова повисли в воздухе.

В комнате стало очень тихо, только за окном ветер шевелил ветви старых яблонь. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается странное, тревожное чувство.

— Значит, я свободна? — спросила я.

Он поднял на меня глаза. Взгляд был прямой, тяжелый, безжалостный:

— Свободна.

— Я могу уйти прямо сейчас?

— Можешь. Утром Артём отвезет тебя на станцию или в город, куда скажешь. Я дам тебе денег на первое время. Снимешь комнату, найдешь работу. Ты грамотная, в издательстве тебя возьмут обратно. Начнешь все с нуля.

Я сидела неподвижно.

Свобода. То, о чем я думала в первую ночь, когда сидела в этой комнате и сжимала в кармане колоду карт. Вернуться в Москву, в серый шумный город, снять угол на окраине, считать копейки от зарплаты до зарплаты и вздрагивать от каждого звонка в дверь, боясь увидеть Кирилла. Быть одной в пустом мире, где никому до меня нет дела.

Или остаться здесь. В этом доме, с этим страшным, сломанным человеком, который взял меня силой своего права и в чьих руках я впервые за пять лет почувствовала себя живой.

— А если я не хочу уходить? — спросила я, и собственный голос показался мне незнакомым.

Максим медленно подался вперед, положив локти на колени. Расстояние между нами сократилось до полуметра. Я видела тонкий белый шрам через его бровь, темную щетину на челюсти, глубокую складку у рта.

— Ты понимаешь, о чем просишь, Ника?

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь, — сказал он жестко. — Ты думаешь, что если твой муж оказался дерьмом, то я лучше. Это не так. Я не лучше. Я хуже. Я не умею любить, не умею заботиться и не умею прощать. Если ты останешься