Муж проиграл меня в карты - Алёна Мэй

— На каких условиях?

Он протянул руку, коснулся пальцами моего подбородка и слегка приподнял его вверх, заставляя смотреть прямо в его темные зрачки:

— Ты будешь моей. Не долгом, не залогом и не гарантией. Моей женщиной. До тех пор, пока я этого хочу. Без истерик, без упреков и без жалости к себе.

Его пальцы были уже теплыми. Они не давили, но держали крепко, не позволяя отвернуться.

Я смотрела в его глаза и видела в них не хозяина, не жестокого авторитета, решающего вопросы за карточным столом. Я видела пацана со сбитыми руками, который сбежал ночью через окно и поклялся себе больше никогда никому не подчиняться. И взрослого мужчину, который прячет в столе запечатанные письма матери, потому что боится прочитать то, что в них написано.

Он был ранен глубже, чем я. И сильнее меня в тысячу раз.

Я не отвела взгляда. Медленно, не разрывая зрительного контакта, я подняла руку и положила ладонь поверх его пальцев, державших мой подбородок.

— Я согласна, — сказала я.

Максим замер. Что-то изменилось в его лице, жесткая маска на мгновение дрогнула, открыв живое, напряженное удивление. Он не ждал этого ответа. Он привык, что его боятся или ненавидят, привык покупать или ломать. А я отдала ему то, что он требовал, добровольно, глядя прямо в лицо.

Он медленно убрал руку, но взгляда не отвел.

— Завтра утром поедем в город, — сказал он, поднимаясь с кресла.

— Зачем?

— За твоими вещами. Заберешь из квартиры все, что тебе дорого, пока ее не выставили на торги. Книги, документы, одежду. И подашь на развод.

Он повернулся и пошел к выходу из гостиной. У самых дверей остановился, не оборачиваясь:

— Спокойной ночи, Ника.

— Спокойной ночи, Максим.

Шаги затихли на лестнице.

Я осталась сидеть на диване в полутемной комнате. В окно больше не стучал снег, метель окончательно утихла. На столике стоял пустой стакан из-под воды.

Я перевела дыхание, опустила голову на спинку дивана и впервые за пять лет почувствовала, что дышу полной грудью. Точка невозврата. Старая жизнь закончилась сегодня, в три часа дня, коротким щелчком телефонной трубки.

А новая только начиналась. И какой она будет, зависело уже не от Кирилла и не от карт.

Утром город встретил нас грязной серой жижей на дорогах и низким свинцовым небом.

После пяти дней в сосновом лесу Москва оглушала. Я сидела на переднем сиденье внедорожника и смотрела на знакомые серые высотки. Казалось невероятным, что еще неделю назад этот город был всем моим миром, тесным, предсказуемым и душным.

Максим вел машину молча, держа руль одной рукой. Он выпил две чашки черного кофе перед выездом, проверил какие-то бумаги на кухне и больше не произнес ни слова. Он не спрашивал, как я спала, и не напоминал о вчерашнем разговоре в гостиной. Но между нами будто уже не было той давящей настороженности, которая висела в воздухе в первые дни.

Машина свернула в знакомый до боли двор на Проспекте Мира.

Обычная панельная девятиэтажка, старые тополя вдоль подъездов, обледенелая детская площадка. Здесь я прожила пять лет. Здесь я варила утренний кофе, считала копейки до зарплаты Кирилла, выслушивала его упреки и ждала, когда в замке повернется ключ.

Максим припарковался у третьего подъезда, заглушил мотор и посмотрел в боковое зеркало.

— Твой муж здесь, — сказал он спокойно.

Я перевела взгляд на скамейку у соседнего подъезда.

Кирилл сидел, ссутулившись, на мокрых деревянных рейках, спрятав руки в карманы кожаной куртки. Без шапки, с всклокоченными грязными волосами. Рядом на асфальте стояла старая дорожная сумка. Услышав звук мотора, он поднял голову, увидел огромный черный внедорожник и вскочил на ноги.

Его лицо было серым, щеки заросли редкой щетиной, под глазами залегли темные круги. Заметив меня через лобовое стекло, он сделал шаг вперед, но тут дверь со стороны водителя открылась, и из машины вышел Максим.

Кирилл замер на месте, будто наткнулся на невидимую стену.

Он попятился, споткнулся о край бордюра и едва удержал равновесие. Страх на его лице был настолько явным, жалким, что мне стало тошно. Пять лет этот человек казался мне грозным хозяином, решавшим, как мне дышать и что чувствовать. А сейчас он стоял перед Максимом, втянув голову в плечи, и не смел поднять глаз.

Я вышла из машины, обошла капот и остановилась рядом с Максимом. Холодный московский ветер сразу забрался под пальто, пахнуло бензином и сырой землей.

— Ника... — выдавил Кирилл, глядя только на меня и панически избегая взгляда мужчины рядом. Голос у него дрожал: — Ника, ты вернулась? Скажи ему... пусть он пустит меня в дом. Мне переодеться не во что, там мои документы, деньги в заначке...

Я смотрела на него и не чувствовала ничего, кроме странного, холодного удивления. Как я могла бояться этого человека? Как могла верить его словам, что я без него пропаду?

— Денег там нет, — ответила я ровно. — Ты проиграл все до последней копейки.

— Ника, пожалуйста! — он сделал еще полшага, но Максим просто вынул правую руку из кармана пальто и перевел на него тяжелый, равнодушный взгляд. Этого хватило. Кирилл тут же застыл, судорожно дернув кадыком. — Мы же семья, Ника. Пять лет вместе. Неужели ты выбросишь меня как собаку из-за одной ошибки?

— Ты выбросил меня несколько дней назад, — сказала я. — В четыре утра. Напомнить, какими словами?

Он открыл рот, но не нашел ответа. Только переступал с ноги на ногу на обледенелом асфальте, пряча красные от холода пальцы в рукава.

— Пойдем, — Максим коснулся моего плеча, подталкивая к двери подъезда. — У нас мало времени. Риелторы приедут к двенадцати.

Мы вошли в темный подъезд с облупленной зеленой краской на стенах. Знакомый запах сырости и жареного лука. Поднялись на четвертый этаж на скрипучем лифте.

У двери нашей квартиры Максим достал связку ключей. Личинка замка была новой, блестящей, без единой царапины. Он повернул ключ дважды, толкнул дверь и пропустил меня вперед:

— Забирай только то, что действительно нужно. Одежду, книги, бумаги. Крупные вещи я трогать не разрешу, они идут в опись для покрытия долга.

Я переступила порог.

В прихожей все было так, как я оставила в ту ночь. На полу валялся его смятый шарф, на тумбочке стояла пустая пепельница. Но теперь эта квартира больше не была моим домом. Она казалась чужой, брошенной гостиницей, из которой жильцы съехали в спешке.

Я прошла в спальню, достала из шкафа