Муж проиграл меня в карты - Алёна Мэй

На дне последней сумки лежала черная общая тетрадь на пружине. Моя тетрадь. В ней были записаны черновики повестей, наброски диалогов и короткие рассказы, которые я писала тайком в первые годы замужества, когда Кирилл уходил на работу.

Я села на диван, провела ладонью по картонной обложке и раскрыла тетрадь на середине. Мой почерк: мелкий, круглый, неровный. Я начала перечитывать страницу за страницей, и внутри снова шевельнулось то забытое чувство, когда слова складываются в точные, живые фразы.

Дверь библиотеки тихо скрипнула.

Я вскинула голову. На пороге стоял Максим. Он уже сменил костюм на темный шерстяной джемпер и простые брюки, волосы после душа были влажными. Он держал в руке стакан с минеральной водой.

Он не стал спрашивать разрешения. Прошел в комнату, подошел к стеллажу, скользнув взглядом по расставленным книгам:

— Поместились?

— Поместились. Спасибо.

Он заметил тетрадь у меня на коленях, подошел к дивану и протянул руку ладонью вверх:

— Покажи.

Я замялась на секунду. Пять лет Кирилл внушал мне, что мои записи — графомания, глупость, над которой будут смеяться даже школьники. Отдать эту тетрадь кому-то было почти физически неуютно. Но во взгляде Максима не было насмешки, только спокойное любопытство.

Я отдала тетрадь.

Он оперся бедром о подлокотник дивана, перевернул пару страниц, вчитываясь в середину главы. В библиотеке слышно было только, как в камине потрескивают сухие березовые поленья, которые Тамара успела разжечь к вечеру. Его лицо оставалось сосредоточенным, пальцы медленно перелистывали тонкую клетчатую бумагу.

Наконец он закрыл тетрадь, посмотрел на меня сверху вниз и протянул ее обратно:

— Твой муж действительно был редким идиотом.

Я взяла тетрадь:

— Почему?

— Потому что это хорошо написано, — ответил он. — В издательствах полно мусора, а здесь есть характер. Тебе нужно закончить эту вещь.

Слова прозвучали весомо, как и все, что он говорил. Мне никто и никогда не говорил таких слов. Отец умер раньше, чем я успела показать ему что-то законченное, а муж только раздражался, если заставал меня за ноутбуком.

Я прижала тетрадь к груди. В горле стало сухо, но я заставила себя смотреть ему прямо в глаза:

— Ты правда так думаешь?

— Я не говорю того, чего нет, Ника. Никогда.

Он поставил стакан на каминную полку, подошел к огню и засунул руки в карманы брюк, глядя на тлеющие угли. Его широкие плечи были напряжены, шрам на брови был виден сильнее в колеблющемся рыжем свете пламени.

Я сидела на диване и смотрела на его спину.

Внутри все сжалось. Тайна, которую я носила в себе последние три дня, жгла изнутри. Я знала то, о чем он молчал годами. Знала о мальчике с синяком под глазом, о садовнике, который открыл калитку в семнадцать лет, и о стопке писем в ящике его старого стола.

Я поняла, что не смогу остаться с ним на равных, если буду притворяться слепой.

Я поднялась с дивана, вышла из библиотеки и поднялась по широкой лестнице на второй этаж. Коридор дальнего крыла был темным. Я толкнула незапертую дверь его старого кабинета, подошла к письменному столу, выдвинула верхний ящик и достала тонкую пачку писем, перетянутую старой резинкой.

Я сняла резинку, вытащила самый нижний конверт: пожелтевший от времени, запечатанный сургучом, со штемпелем пятнадцатилетней давности, и сжала его в руке. Остальные письма вернула на место и задвинула ящик.

Спустившись вниз, я бесшумно вошла в библиотеку.

Максим все так же стоял у камина. Он услышал мои шаги, но не обернулся:

— Ты куда уходила?

Вместо ответа я подошла к низкому журнальному столику между креслами и положила желтый конверт на стеклянную столешницу. Бумага глухо шурхнула.

Максим опустил взгляд.

На секунду мне показалось, что он перестал дышать. Его плечи окаменели. Он медленно повернулся, посмотрел на конверт, потом перевел тяжелый, ледяной взгляд на мое лицо. В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как гудит тяга в дымоходе.

— Откуда это у тебя? — спросил он. Голос звучал тихо, но в нем прозвучала такой холод, от которого захотелось отступить на шаг.

Но я не сдвинулась с места:

— Из ящика твоего стола наверху.

— Ты рылась в моих вещах.

— Я искала ответы, — сказала я ровно. — Ты привез меня сюда, посадил за свой стол, говорил про правила и долги. Ты изображал из себя хозяина жизни, у которого нет слабых мест. А я нашла фотографии. И письма.

Он сделал шаг вперед, нависая надо мной. Между нашими лицами осталось меньше полуметра. Его темные глаза сузились, желваки на скулах ходили ходуном:

— Ты не имела права туда заходить. Это не твое дело. Ты перешла черту, Ника.

— Какую черту, Максим? — я повысила голос, глядя ему прямо в зрачки. — Ту, за которой ты прячешься всю свою взрослую жизнь? Я знаю про твоего отца. Знаю, как он бил тебя, как ты ходил в школу в длинных рукавах летом. Петрович рассказал мне, как открыл тебе калитку ночью, когда тебе было семнадцать!

Лицо Максима побледнело, черты заострились, сделавшись жесткими, как гранит:

— Замолчи!

— Не замолчу! — я указала пальцем на конверт на столе. — Ты держишь всех в страхе, решаешь чужие судьбы, покупаешь долги и вышвыриваешь людей на улицу, потому что боишься снова стать тем мальчиком, которого закрывали в пустой комнате! Ты хранишь эти письма столько лет. Мать писала тебе каждый год, умоляла о прощении. А это письмо лежит не распечатанным пятнадцать лет.

— Уйди отсюда, — процедил он сквозь зубы.

— Нет. Ты боишься его открыть. Боишься узнать, что она любила тебя. Или боишься узнать, что ей было все равно. Ты заперся в этой броне, как в тюрьме, и думаешь, что так безопаснее. Открой его, Максим. Хватит бежать от прошлого.

Мы стояли друг против друга, тяжело дыша. Я чувствовала жар, исходивший от его тела, видела, как побелели костяшки его кулаков, сжатых по швам брюк. Он мог сломать меня одной рукой. Мог вышвырнуть из дома прямо сейчас, в ночь, без вещей и денег. Но он стоял неподвижно, и в глубине его темных глаз сквозила такая невыносимая, загнанная боль, что у меня перехватило дыхание.

Прошла минута. Или вечность.

Максим медленно опустил руки. Сделал шаг к столику, наклонился и взял старый конверт. Пальцы у него были напряженными, жесткими. Он долго смотрел на адрес, написанный неровным женским почерком: маленький город на юге, улица, его фамилия.

Потом он поддел пальцем пожелтевший край клапана.

Бумага сухо хрустнула.

Максим достал сложенный