Муж проиграл меня в карты - Алёна Мэй

— Заходи.

Я переступила порог и замерла.

Квартира была огромной. Колоссальное открытое пространство, залитое солнечным светом. Пахло свежей штукатуркой после недавней черновой отделки. Стены были идеально выровнены и покрыты светло-серым матовым составом, на полу лежал широкий дубовый паркет приятного медового оттенка, еще не покрытый защитным лаком.

Но главным было окно. Огромное, от пола до самого трехметрового потолка, оно занимало всю внешнюю стену.

Я подошла к стеклу, не снимая пальто, и у меня перехватило дыхание. Вся Москва лежала внизу, как на ладони. Излучина реки серебрилась под полуденным солнцем, мосты казались тонкими кружевными перемычками, игрушечные машины текли по набережным нескончаемыми ручейками, а на горизонте поднимались высотки и золотые маковки старых церквей.

Максим подошел сзади, встал вплотную и обнял меня за талию, прижимая спиной к своей груди:

— Ну как?

— Это невероятно, — сказала я тихо, глядя на город под ногами. — Чья это квартира, Максим?

— Наша, — ответил он прямо мне в висок. — Я выкупил весь этот блок три недели назад. Если придется задерживаться в городе по делам или тебе захочется остаться здесь после встреч в издательстве, будем ночевать тут. Чтобы не тратить по два часа на дорогу за город.

Я повернулась в его руках, поднимая глаза к его лицу:

— Ты выкупил ее три недели назад? Ты был настолько уверен, что я не уеду?

Максим усмехнулся, и его пальцы слегка сжались на моих бедрах:

— Я никогда не сомневаюсь в том, чего хочу, Ника. С первой ночи, когда ты вошла в мою библиотеку. Пойдем, покажу остальное.

Мы пошли по комнатам. Квартира была распланирована с размахом. Просторная хозяйская спальня с выходом на широкую лоджию, огромная ванная комната, отделанная светлым матовым керамогранитом, гардеробная размером с половину моей прошлой квартиры на Проспекте Мира.

Мы спорили о каждой мелочи. Максим настаивал, что стены в спальне нужно покрасить в темный графит, утверждая, что так лучше спится, а я доказывала, что темные тона сделают комнату похожей на бункер, и требовала цвет слоновой кости. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди, слушал мои доводы с притворным скепсисом, но в его глазах плясали смешинки.

В самом конце коридора он открыл дверь в комнату с двумя большими угловыми окнами:

— А это твое.

Я вошла внутрь. Из окон открывался вид на зеленый массив парка и реку.

— Здесь поставим рабочий стол, — сказал Максим, обводя пространство ладонью. — Полки под книги закажем из массива ясеня до самого потолка. Поставим глубокое кресло у окна и хороший торшер. Будешь закрывать дверь и писать, сколько захочешь.

Я стояла посреди пустой комнаты, залитой весенним солнцем, и чувствовала, как внутри разливается счастье. Мне больше не нужно было прятать свои тетради под матрас.

— Я сейчас умру от голода, — призналась я, повернувшись к нему. — Мы с утра ничего не ели.

Максим посмотрел на часы на запястье:

— Закажем пиццу? Сядем прямо на паркет у окна.

— С сырным бортом, — напомнила я. — И соленые огурцы с ветчиной.

— Извращенка, — хмыкнул он, доставая телефон.

Он набрал заказ в приложении, выбрал ближайшую пиццерию в нашем же районе, подтвердил оплату и спрятал телефон в карман.

Ожидание растянулось минут на сорок, но мы этого даже не заметили. В пустой квартире гуляло гулкое эхо, каждый наш шаг отзывался по комнатам, как в пустом концертном зале. Мы сидели прямо на полу в гостиной, постелив газеты, смотрели, как солнце медленно клонится к западу, окрашивая облака в рыжий и лиловый цвет, и говорили обо всем подряд. О книгах, которые я хотела писать. О делах его компании. О Петровиче, который обещал к маю привести в порядок старые яблони в саду.

В какой-то момент Максим притянул меня к себе, обхватив за талию обеими руками. Я попыталась отстраниться, шутливо упираясь ладонями в его грудь, но он перехватил мои запястья. Его губы коснулись моей шеи, обжигая горячим дыханием, щетина царапала кожу. Я тихо засмеялась, запрокинув голову назад, пытаясь вывернуться из его хватки, но он только крепче прижал меня своим телом, не давая сдвинуться ни на сантиметр.

— Пусти, Крылов, — сквозь смех выдохнула я ему в самое ухо.

В этот момент в глубине прихожей резко, требовательно задребезжал звонок входной двери.

Звук разорвал тишину квартиры, эхом прокатившись по пустым комнатам. Максим замер, нехотя отпуская мои запястья, и тяжело перевел дух, глядя мне в глаза с легкой досадой:

— Пицца.

Я все еще смеялась, не в силах остановиться, поправляя растрепавшиеся волосы. Мы пошли к двери вместе: я повисла на его плече, обнимая его за талию и пряча лицо в мягкую ткань его свитера, а Максим прижимал меня к своему боку тяжелой рукой, второй нащупывая поворотную защелку замка.

Мы открыли дверь, продолжая переговариваться. На моих губах еще играла счастливая, открытая улыбка, Максим что-то негромко говорил мне на ухо, прижимая к себе.

На пороге стоял курьер.

Ярко-оранжевая форменная куртка из дешевого скрипучего полиэстера была расстегнута на две пуговицы, открывая застиранную черную футболку. На плече на широком ремне висела квадратная термосумка с логотипом пиццерии. На голове была натянута темно-синяя форменная кепка, козырек которой закрывал лоб.

— Доставка на двадцать четве... — начал мужчина хриплым, простуженным голосом, вытаскивая плоскую квадратную коробку из расстегнутого кармана сумки, и поднял глаза.

Воздух на лестничной площадке словно застыл.

Это был Кирилл.

Отекшее, серое лицо, покрытое недельной грязной щетиной. Он замер в дверном проеме с коробкой пиццы в вытянутых руках, уставившись на нас.

Он видел все.

Он видел залитую солнцем многометровую квартиру за нашими спинами. Видел панорамные окна в пол, за которыми расстилалась вся Москва. Видел мои распущенные, блестящие волосы, раскрасневшееся от смеха лицо. И главное: он видел руку Максима Крылова, которая спокойно, тяжело и по-хозяйски лежала на моей талии, прижимая меня к его бедру.

Коробка в пальцах Кирилла мелко, противно задрожала.

Я видела, как краска медленно заливает его щеки: от шеи к вискам, темная, удушливая краска абсолютного стыда. Его глаза лихорадочно забегали.

Это было полное, окончательное уничтожение всего, чем он жил.

Человек, который пять лет втаптывал меня в грязь, который говорил, что без него я сдохну под забором, который ставил меня на кон в чужой карточной партии как предмет мебели, стоял на пороге моего нового дома в форменной куртке разносчика еды.

Максим даже не убрал руку с моей талии. Его пальцы оставались теплыми и расслабленными. Он посмотрел на Кирилла сверху вниз: