Муж проиграл меня в карты - Алёна Мэй

— Вы ничего обо мне не знаете.

— Знаю достаточно. Ты пять лет жила с мужчиной, который тебя не хотел, ты сама мне это рассказала. Я тебя хотел, и ты это почувствовала. А теперь злишься на меня за то, что я не сделал вид, будто это что-то большее, чем есть.

— Я вас ненавижу, — сказала я.

Он замолчал. Смотрел на меня, и в его глазах что-то менялось. Я не поняла, что именно, но это было небезразличие. Это было что-то живое, и оно длилось ровно секунду, прежде чем он снова стал прежним.

— Это твоё право, — сказал он. — Ненавидеть меня проще, чем признать правду.

Он развернулся и пошёл к лестнице. Но на первой ступеньке остановился. Не обернулся, просто стоял.

— Ты думаешь, я не знаю, каково это — когда тебя используют? — сказал он тихо. — Я вырос с этим. Я знаю это лучше, чем ты.

Он поднялся наверх. Я осталась стоять посреди столовой. Тамара вошла, чтобы убрать посуду, но, увидев меня, вышла.

Я поднялась в свою комнату и закрыла дверь. Села на кровать и уставилась в стену.

Он сказал, что знает, каково это — когда тебя используют. Я не ожидала этого. Я думала, что он просто холодный человек без прошлого, без боли, без слабых мест. А он вдруг показал мне, что у него это есть. И это было хуже, чем его холодность. Потому что с холодным человеком можно воевать. А с тем, у кого есть рана, воевать нельзя.

Я сказала ему, что он чудовище, и это была правда. Но была и другая правда, которую я не хотела признавать.

Вчера ночью я не думала ни о Кирилле, ни о своей жизни, ни о том, что меня продали. Я думала только о нём. О его руках, о его голосе, о том, как он держал меня за волосы и говорил, что делать. И мне это понравилось. Мне понравилось подчиняться. Мне понравилось, что он решал за меня. Мне понравилось, что хоть на несколько минут я перестала быть той, кто всё тащит на себе.

Это было хуже, чем всё остальное. Потому что это значило, что во мне есть что-то, чего я сама о себе не знала, и это что-то хотело его.

Я легла на кровать и закрыла глаза. Я не знала, что делать с этим. Я не знала, как жить дальше. Я не знала, как смотреть ему в глаза после того, что я поняла о себе.

Утром я спустилась к завтраку. Максима уже не было, он уехал рано. Тамара подала мне кофе и омлет, и я ела одна в пустой столовой, глядя в окно на заснеженный сад.

После завтрака я поднялась на второй этаж и пошла по коридору, который раньше не замечала. Он вёл в дальнее крыло дома, где я ещё не была. Двери здесь были закрыты, но одна оказалась приоткрыта. Я толкнула её и вошла.

Комната была небольшой, похожей на кабинет. Письменный стол, стеллаж с папками, старое кресло. На столе лежали фотографии, и я подошла ближе, чтобы рассмотреть.

На первой был мальчик лет двенадцати, худой, серьёзный, с тёмными глазами. Он стоял рядом с женщиной, которая держала его за плечо. Женщина была красивая, с усталым лицом. На обороте фотографии было написано от руки: «Максим, 12 лет. С мамой».

На второй фотографии тот же мальчик, но старше, лет шестнадцати, стоял у стены с синяком под глазом. Он смотрел в камеру без улыбки.

На третьей фотографии не было людей. Только пустая комната с голыми стенами и кроватью у окна.

Я смотрела на эти фотографии и понимала, что вижу то, что он никому не показывает. Я знала, что не должна здесь находиться. Знала, что если он узнает, будет плохо. Но я не могла сразу уйти.

Я села в кресло, глядя на фотографии. Потом встала, положила всё на место и вышла, закрыв дверь так же, как она была.

Вечером Максим вернулся. Я слышала, как он поднимается по лестнице, и вышла в коридор, чтобы встретить его. Он остановился, увидев меня.

— Ты чего не спишь?

— Ждала вас.

— Зачем?

— Хотела сказать, что я была не права.

Он смотрел на меня, не понимая.

— В чём?

— Я назвала вас чудовищем. Я не знаю, что у вас было в жизни. Я не знаю, почему вы такой. Но я не должна была так говорить.

Он молчал. Долго. Потом сказал:

— Ты была права. Я чудовище. Но не потому, что я тебя взял. А потому, что мне это понравилось.

Он прошёл мимо меня в свою комнату и закрыл дверь. Я осталась стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, что между нами что-то сдвинулось. Я впервые увидела в нём не только того, кто держит меня в своём доме, а человека, которому больно.

--

Максим уехал рано, ещё до того, как рассвело. Он не зашёл попрощаться, вообще не дал о себе знать. Я лежала в постели и слушала тишину.

Тамара на кухне сказала, что он вернётся через два дня. Я сидела над тарелкой с омлетом и думала о том, что это странно. Он держал меня в доме, ставил правила, говорил, что я часть долга, а теперь молча исчез, будто меня тут и нет. Я не понимала, что это значит, и от этого было неуютно.

После завтрака я вышла в сад. За ворота мне было нельзя, но по территории я могла ходить свободно, и я пошла по расчищенным дорожкам, не выбирая направления, просто чтобы не сидеть в четырёх стенах. В дальнем конце сада, где начинались старые яблони, я увидела человека. Старик в тёплой куртке и валенках сгребал снег большой деревянной лопатой. Он работал медленно, без суеты, с той обстоятельностью, которая приходит к человеку, когда ему больше некуда торопиться.

— Доброе утро, — сказал он, когда я подошла ближе.

— Доброе. Вы здесь работаете?

— Петрович. Садовник. Я тут давно, ещё при отце Максима Андреевича начинал, когда дом только купили.

Я назвала себя, и он кивнул так, будто уже слышал обо мне. Я стояла и смотрела, как он работает, на его руки, на лопату, на снег, который