Муж проиграл меня в карты - Алёна Мэй

— Не смей, — сказал он. — Не смей кончать, пока я не скажу.

Я замерла. Я не знала, что так можно. Я не знала, что можно приказать телу не кончать. Но я почувствовала, как волна отступает, потому что он сказал, и потому что я не могла ослушаться.

Он двигался ещё несколько минут, держа меня за волосы, и я слышала его дыхание, чувствовала, как он напрягается. Потом он сказал:

— Теперь можно.

И я кончила. Так сильно, что у меня потемнело в глазах. Я вскрикнула в подушку, тело выгнулось, ноги задрожали, и я бы упала, если бы он не держал меня за бёдра. Он кончил следом, глубоко, с глухим стоном, и ещё несколько секунд оставался во мне, тяжело дыша.

Потом он отпустил меня и вышел. Я осталась лежать на диване, голая, раздавленная, лицом вниз. Огонь в камине почти погас. Я слышала, как он застёгивает брюки.

— Иди спать, — сказал он ровно.

Я не двинулась. Я не могла двинуться. Тело не слушалось.

— Иди спать, Ника. Уже поздно.

Он не обернулся. Взял свой бокал, допил одним глотком и поставил обратно на столик. А потом вышел из библиотеки, не сказав больше ни слова.

Я лежала и смотрела в подушку. Внутри всё ещё дрожало от того, что только что произошло. Тело болело, приятно и остро. Но в груди было холодно.

Он взял меня и ушёл. Не обнял, не поцеловал, не сказал ничего.

Я медленно села. Нашла сорочку, порванную, и халат. Оделась, кое-как прикрылась. Встала. Ноги подкосились, я схватилась за подлокотник.

Я вышла из библиотеки и пошла наверх. В коридоре было темно и тихо. Дверь его комнаты была закрыта.

Я зашла к себе, легла в постель и уставилась в потолок.

И только тогда поняла, что произошло. Я не проиграла и не выиграла. Я подчинилась сама, добровольно. А он взял и ушёл.

Он не отпустил меня. Он оставил меня.

Это было хуже, чем если бы он выгнал.

--

Я проснулась поздно, когда солнце уже стояло высоко. Тело помнило вчерашнюю ночь. Мышцы тянуло, на бёдрах остались следы от его пальцев, а внутри всё ещё было странное ноющее чувство.

Я лежала и смотрела в потолок, не в силах заставить себя встать. Перед глазами стояла библиотека, погасший камин, его спина, когда он уходил. Он даже не обернулся. Я лежала там, голая, на диване, а он застёгивал брюки и говорил мне идти спать, как будто ничего не произошло.

Я всё-таки встала, надела джинсы, свитер и вышла во двор. Воздух был холодный и колкий, снег лежал нетронутый. Я дошла до ворот и увидела Артёма. Он стоял у машины с телефоном в руке и, заметив меня, убрал его в карман.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе. Я хочу пройтись.

— Куда именно вы хотите пройтись?

— По дороге. Вдоль леса.

— За ворота нельзя.

— Почему?

— Такое распоряжение. Я не могу вас выпустить без разрешения Максима Андреевича.

— Я не собираюсь убегать. Мне нужно пройтись и подышать воздухом, я весь день сижу в четырёх стенах.

— Я вас понимаю, но выпустить не могу. Если хотите, гуляйте по территории. За домом есть сад, там дорожки расчищены.

Я посмотрела на дорогу за воротами. Она была пустая и уходила в лес.

— Хорошо, — сказала я и развернулась.

Я обошла дом, нашла сад, села на скамейку у пруда и просидела там больше часа. Думала о Кирилле, о том, что он сделал, о том, что теперь я живу в чужом доме с чужим мужчиной и не знаю, что будет завтра. Думала о том, что у меня нет ни денег, ни работы, ни своего угла. Думала о том, что мать, если узнает, сляжет. И о том, что я ничего не могу с этим сделать.

Днём я поела на кухне, вернулась в комнату и легла. Спать не хотелось, делать было нечего. Я лежала и смотрела в потолок, пока за окном не начало темнеть.

Максим приехал около семи. Я услышала, как внизу хлопнула дверь, как он что-то сказал Тамаре, как поднялся к себе. Потом спустился, и через несколько минут Тамара постучала ко мне и сказала, что ужин готов.

Я спустилась в столовую. Максим сидел во главе стола и читал что-то в телефоне. Он не поднял головы, когда я вошла.

— Садись, — сказал он.

Я села. Тамара внесла еду. Мы ели в полной тишине. Он не смотрел на меня, не спрашивал, как прошёл день. Я тоже молчала, но внутри у меня всё кипело. Вчера ночью он брал меня так, как будто я была его собственностью. Сегодня он вёл себя так, как будто меня не было.

Я доела и отложила вилку.

— Можно вопрос?

— Задавай.

— Что вчера было?

Он поднял голову.

— Вчера было то, что ты сама предложила. Ты сказала, что хотела, я тебя услышал.

— Я не об этом спрашиваю. Я спрашиваю, почему вы ушли сразу после.

Он отложил телефон и откинулся на спинку стула.

— А что я должен был сделать? Остаться, обнимать тебя, говорить, что всё будет хорошо?

— Можно было хотя бы не вести себя так, как будто ничего не произошло.

— А что произошло? Ты пришла ко мне ночью, сказала, что хочешь меня. Я тебя взял. Всё. Никаких обещаний я тебе не давал.

— Я и не прошу обещаний. Я прошу объяснить, что это было.

— Это было то, чего ты хотела, и то, чего хотел я. Всё остальное — твои фантазии.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается злость.

— Значит, для вас это ничего не значило.

— Для меня это значило ровно столько, сколько я сказал. Я тебя хотел, теперь получил. Всё.

— И что теперь?

— Теперь ничего. Ты живёшь здесь, я тебя не трогаю. Захочешь снова — придёшь, не захочешь — не придёшь.

Я встала. Тарелка звякнула о стол.

— Вы чудовище, — сказала я. — Меня продали, как вещь. Я не знаю, что со мной будет завтра, не знаю, что с моей квартирой, с моей матерью, с моей жизнью. А вы сидите и говорите, что получили то, что хотели, как будто я не человек, а игрушка, которую можно взять и отложить.

Он тоже встал. Медленно. И я увидела, как изменилось его лицо.

— Ты хочешь знать, что было вчера? — спросил он тихо.

— Да, хочу.

— Вчера я взял тебя так, как хотел, и ты