Проклятие любви - Элизабет Штольц

— Тебе нужно отдохнуть. Ты бредишь и с каждой секундой становишься все неуклюжее, — говорит он, раздвигая руками заросли сорняков. Он держит их раздвинутыми, как двери, несмотря на то, что шипы, вероятно, впиваются ему в ладони, и жестом приглашает меня пройти по тропинке впереди него. Я скрещиваю руки на груди и упираюсь ногами вместо этого.

— Ты мне не нужен, — замечаю я.

— Меня не проведешь, — отвечает он.

Я запрокидываю голову к небу, к тому, что от него видно сквозь заросли, и вздыхаю.

— Подожди-ка. Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я, резко поворачиваясь к нему.

— Делаю что? — Наши глаза встречаются с его вопросом.

— Помогаешь мне, — говорю я, и мои губы покалывают от того, как он на меня смотрит.

Он вскидывает бровь, словно мой вопрос его смутил.

— Ты убил Фрэнка, — напоминаю я ему.

Он пожимает плечами.

— Он был мудаком.

— И ты знал о моем Кровном Заклинании Ворона, хотя в мире всего три человека знают о нем. Я, магистр Гримвелл и Эрик, — говорю я, загибая пальцы. — И Фрэнк. Но он не считается. — Мои глаза сужаются в подозрении. — Кто-то рассказал тебе обо мне, и я доберусь до сути. — Я указываю на него.

Августин морщится. Думаю, шипы уже начинают причинять боль его рукам, что объясняет, почему его голос звучит отрывисто и сбивчиво.

— Ты не против? — выдыхает он, кивая на тропинку и приглашая меня двигаться.

— Ладно, — говорю я, врываясь на протоптанную тропу обратно к лагерю, гнев поднимается в груди. — Но чтобы ты знал, если ты что-то замышляешь, ты об этом пожалеешь.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — говорит Августин.

— Конечно, не знаешь, — бросаю я через плечо, игнорируя боль, пронзающую мою лодыжку. Уф. Я клянусь всеми богами, если бы Солара не сказала мне доверять ему, я была бы уже на полпути обратно в Виндспайр. Даже с больной лодыжкой, которая меня замедляет.

Как только мы возвращаемся в лагерь, он указывает на трещащий костер на берегу реки, рядом с которым лежит один спальный мешок. Я чувствую его тепло, проникающее в мою кожу уже отсюда.

— Ложись, — говорит он.

— Прости? — Я выдыхаю упрямый вздох, в груди собирается колючая боль. — Где ты, черт возьми, нашел этот спальный мешок? На самом деле, это сейчас не важно, — поправляю я себя небрежным взмахом руки, сгибаясь, чтобы хватить воздух. — Важно то, чтобы ты понял: я не собираюсь делить этот спальный мешок с таким, как ты. Так что можешь забыть об этой своей маленькой мечте прямо сейчас.

Его голос тверд и точен, почти как заслуженный удар по голове.

— Я этого и не ожидал.

Я открываю рот, чтобы возразить, и тут же захлопываю его обратно. Честно говоря, я почти ожидала, что буду с ним спорить. Но это? Это гораздо хуже. Потому что теперь я вынуждена представлять этого здоровенного мужчину, спящего на холодной, твердой земле, после того как он пожертвовал костром и собственным спальным мешком, чтобы я могла согреться. Или еще хуже: его обезглавливают за то, что он не подчинился брачному указу, и все потому, что я отказываюсь падать в обморок в ответ на его рыцарство. Что-то в моем сердце сжимается от этой мысли. Это грызущее ощущение, очень похожее на… чувство вины.

— А ты? Где будешь спать ты? — спрашиваю я неохотно.

— Я буду в порядке, — говорит он. — Я привык спать на листьях под звездами. А ты… — Его взгляд скользит по моему дрожащему, непокорному телу. — Тебе нужен сон. Сейчас. — Он кивает в сторону спального мешка, и по поляне разносится тревожный вой.

— Ну, это не звучит обнадеживающе… — бормочу я, и жуткий звук разбивает тишину, в которой бьется мое хрупкое сердце. — Что, если здесь спать небезопасно?

Глаза Августина вспыхивают чем-то свирепым.

— Я защищу тебя, — говорит он. И по какой-то нелогичной причине я ему верю.

Глава 6

На мне платье, сшитое из лепестков гортензии, я стою во дворе, увитом белыми глициниями, которые вьются по плющевым шпалерам. Передо мной простирается церемониальная дорожка, усыпанная жемчугом и цветами гардении, вся в прохладной тени развевающегося балдахина. Есть что-то такое в этой грации и красоте в таком месте, и в том, как их может испортить одна-единственная плесень, растущая бесконтрольно внутри.

В данном случае плесень прорастает из жениха, стоящего у алтаря, чья отступающая линия волос уступает место лысине, усыпанной волосатыми родинками. Швы его костюма и галстука отчаянно цепляются за его округлый живот, в карманах которого припрятаны различные сорта сыра и раздавленные оливки. Выглядит так, будто от него разит кислым молоком и гнилыми яблочными семечками. И все же по какой-то причине у него на голове корона. Но это не может быть правдой, если только он не пра-пра-прадед короля, а эта корона — символ его долголетия.

Но если он стоит там, а я стою здесь, это значит…

Он жених, а я невеста.

Должно быть, это лихорадочный сон. Иначе быть не может. Потому что если бы это было реальностью, кто-нибудь из гостей, сидящих передо мной, непременно протестовал бы против столь вопиющей разницы в возрасте. Так ведь?

В углу начинает играть струнный квартет, исполняя свадебный марш, привлекая внимание прихожан ко мне — невесте в конце прохода. Я сжимаю букет роз так крепко, что один из шипов впивается в мою ладонь, заставляя меня поморщиться от боли. Слуги прекращают обслуживать гостей, чтобы уставиться на меня, словно надеясь, что я уроню немного своей удачи вдоль дорожки, чтобы они могли зачерпнуть ее в ладони. Мало ли они знают, что моя удача на самом деле пропитана ядом.

Я не хочу этого.

Я совсем этого не хочу.

Я делаю два шага по проходу и останавливаюсь, сердцебиение пульсирует в ушах. Это не просто сон, это извращенный кошмар. Тот, где хранители склепов воруют короны и заставляют молодых женщин выходить за них замуж, нанимая аудиторию зрителей, готовых подыграть.

— Здесь все неправильно… — шепчу я себе под нос, когда чья-то рука мягко подталкивает меня вперед. Эта рука принадлежит женщине в серых одеждах с диадемой на капюшоне плаща.

— Ради Скалдратии, — говорит она. — Ради твоего народа. Ты должна.

Я облизываю потрескавшиеся губы, отталкиваю жрицу, расталкиваю шаферов и бегу в противоположном направлении, прочь от прохода. Прихожане ревут от негодования, возмущенные тем, что я посмела отвергнуть союз с этим сморщенным мешком с яйцами, который обосновался у алтаря, и, что еще важнее, с красивой короной на его блестящей лысине.

Когда я прорываюсь