Проклятие любви - Элизабет Штольц

Я срываю с себя стеклянные туфли и бегу быстрее, затем срываю фату. Я бегу, пока пятки не начинают кровоточить о колючие сорняки и острые камни. Они впиваются в мою кожу, словно кричат, чтобы я замедлилась. Но я не слушаю. Пока не врезаюсь лицом в стену из стали. Прямо в грудь мужчины, который обхватывает меня руками для защиты. Мужчины, который смотрит на меня так, будто я каким-то образом принадлежу ему. Запах мужчины, который проводит слишком много времени в лесу среди сосновых иголок и углей. Лицо мужчины, который выглядит так, будто никогда не хочет потерять меня снова. Мужчины, которого я узнаю…

Августин.

Я просыпаюсь от рыбы, плавающей у моего лица.

— Фу! Какого черта? — Я выпрыгиваю из спального мешка и швыряю от себя обезглавленную, очищенную от чешуи рыбу, наблюдая, как она шлепается в лужу грязи. От хлюпанья ее мертвого тела, упавшего на лесную подстилку, содержимое моего желудка поднимается к пищеводу. Августин вздыхает с недовольством с той стороны костра, но я замечаю лишь то, что его рубашка снова на нем.

Хорошо. По моему животу разливается тепло. Облегчение — именно так должно называться это странное, чуждое ощущение. Облегчение от того, что мне не придется весь день смотреть на его точеный пресс, пока он будет хвастаться тем, что защищает меня от стаи волков, которые, похоже, не существуют.

— Я идеально ее приготовил, — говорит он, косясь на меня, а затем бросает разочарованный взгляд обратно на рыбу. — Тебя что, под камнем растили?

Я стараюсь сохранять бесстрастное выражение лица, хотя мои сны грозят проделать дыры в моей реальности и пролиться в этот самый разговор, пробуждая чувства, которых у меня точно нет к нему. Почему он должен преследовать меня повсюду, даже когда я сплю?

— Если уж тебе так интересно… — Я плюхаюсь на пень у костра и вздыхаю. — Меня растили в стенах теневой обители, с высокими каменными стенами, чтобы я не сбежала.

— Похоже на тюрьму, — говорит он, направляясь к ручью в поисках другой рыбы для насаживания на вертел.

— Не совсем. — Я морщусь, растирая ноющую лодыжку. — Меня растили в приюте.

— А. — Он насаживает другую рыбу на заостренную палку. — И в этом прекрасном заведении тебя не кормили рыбой, я так понимаю? — Когда он кладет свою свежую добычу над трещащим костром между нами, я не могу не заметить, что когда солнечный свет попадает в его глаза под правильным углом, они приобретают редкий оттенок червонного золота, идентичный свечению раннего утра.

— Рыбой меня кормили, — вспоминаю я с фырканьем. — Скользкой, холодной рыбой. Которую я часто выбрасывала в окно на головы ничего не подозревающих слуг. — Ухмылка играет на моих губах при этом приятном воспоминании.

— Слуг? — Он поворачивает рыбу на вертеле с интересом, и пламя потрескивает, словно маленькие кнуты. — В довольно шикарном приюте ты жила. — Он тихо свистит. — Неудивительно, что ты так и не научилась охотиться как следует, Принцесса. Теперь все встает на свои места.

Из моего горла вырывается рык. Мало ли он знает, что если бы я захотела правильно целиться из оружия, я могла бы, и с закрытыми глазами. На самом деле я неизменно занимала первые места в своем классе по оружейной подготовке, но я не собираюсь ему этого рассказывать. Мне нужно, чтобы он считал меня глупой принцессой без чувства ловкости, если я хочу застать его врасплох. Особенно если мне понадобится ударить его в спину позже, когда он не будет смотреть.

— Охота не приносит такого же удовлетворения, как видеть выражение лица человека, в которого попала летящая рыба, — замечаю я.

Он снимает обугленный кусок рыбы с палки, шлепает его на деревянную доску и пододвигает ко мне.

— Ешь, — бурчит он. — Тебе нужны силы.

— Я лучше умру с голоду, — говорю я прямо.

— Хочешь, открою тебе один маленький секрет? — спрашивает он, наклоняясь вперед, глаза сверкают.

Я качаю головой, не понимая, что он имеет в виду.

— Никогда не раскрывай свои страхи бесплатно, — отвечает он.

— О чем ты болтаешь? — смеюсь я.

— Ты не просто не любишь рыбу, — говорит он, бросая на меня лукавую маленькую улыбку, словно извиняясь за то, что собирается сделать. — Ты боишься рыбы. — Не говоря больше ни слова, он снимает рыбу с доски и кладет прямо мне на колени. Я визжу, как банши⁴, и падаю с пня.

— Видишь? Боится рыбы, — делает он невинный вывод.

— Ты шишкоголовый, недоумок! — визжу я на него. Одной рукой зажимая ноздри, другой я швыряю рыбу в лес. Затем я подхватываю первую рыбу и тоже швыряю ее в лес. Что-то рычит в кустах, а может, это рычание исходит из моего горла, когда я говорю: — До этого докатилась моя жизнь? Застрять с таким, как ты?

По-видимому, невозмутимый Августин заливает костер остатками воды из фляги.

— Ты хотя бы скажешь, куда мы направляемся? — спрашиваю я, садясь обратно на пень.

— Мы едем день на север, — открывает он.

— Не хочешь рассказать, зачем мы едем так далеко? — спрашиваю я сквозь стиснутые зубы.

— Мне нужно кое-что сделать недалеко Райверхолла.

— И ты берешь меня с собой, почему?

— Ты бы предпочла, чтобы я оставил тебя здесь?

— Нет?

— Отлично, — говорит он. — Значит, решено. Ты едешь со мной.

Он залезает в сумку и достает два яблока — одно для Аида и одно для меня.

— Для девушки, которая боится рыбы, — говорит он, вкладывая зеленое яблоко в мою ладонь. — Из тебя вышел бы ужасный пират. Возможно, тебе стоит отказаться от этой маленькой мечты.

Я закрываю глаза и с жадностью проглатываю сочное, восхитительное угощение, которое на вкус божественно. Между укусами я говорю:

— Из меня вышел бы отличный пират, если уж тебе так интересно. Но вместо того чтобы есть рыбу, я бы ела сердца мужчин. Ты был бы моей первой жертвой.

— Мое сердце слишком холодное, чтобы ты могла его съесть. — Он усмехается. — В конце концов, ты довольно привередлива.

— Скажи мне, что ты делал в Виндспайре прошлой ночью, и, возможно, я пощажу твое сердце, — предлагаю я, пока облизываю пальцы, любопытство берет надо мной верх. — Это маленький город. Я знаю всех местных, а ты к ним не относишься. — Я доедаю яблоко и