Проклятие любви - Элизабет Штольц
— Хочешь присоединиться? — окликает он через плечо.
Я скрещиваю руки в негодовании и прислоняюсь к ближайшему дереву, притворяясь беззаботной, несмотря на дрожь.
— С чего ты взял эту глупую идею? — кричу я в ответ.
— О, не знаю, — говорит он, — с того, что ты пялишься?
Я чувствую, как щеки заливаются румянцем.
— Я просто жду, когда ты уйдешь с дороги, чтобы я могла напиться. Впечатляет, право, как один человек может занимать весь берег реки.
Он ухмыляется мне.
Я заставляю себя отвести взгляд от его больших, накачанных бицепсов и еще дальше от сверкающих созвездий полумесяцев и звезд, текущих по его коже, которые пульсируют сырой энергией и силой. Хотя, клянусь, если бы я не знала лучше…
Нет, это невозможно.
Боги никогда не заходят так далеко.
Он роется в своей бездонной сумке и достает флягу, наполняет ее до краев свежей водой и бросает мне.
— Твой напиток, мадам, раз на этом берегу, видимо, нет места для нас троих.
Аид одобрительно ржет, когда фляга с глухим стуком падает к моим ногам.
— Я не знала, что ты умеешь считать до трех! — кричу я в знак благодарности, делая большой глоток прохладной жидкости, и мое пересохшее горло поет от восторга.
Августин вешает выжатую рубашку на ближайшую ветку, игнорируя мою маленькую колкость.
— Тебе было бы гораздо теплее, если бы ты сняла одежду, — беспечно говорит он, и на правой щеке появляется озорная ямочка. — Тепло тела работает лучше всего. Контакт кожа к коже. Мокрая одежда здесь — смертный приговор, особенно когда ночной холод проникает в кости. Я правила не устанавливаю.
— Я лучше умру от переохлаждения, — отвечаю я, прижимая его грязную куртку к груди и делая еще один глоток из прохладной фляги, тело мое трясется, как осиновый лист.
— Как хочешь. — Он пожимает плечами, прежде чем снова исчезнуть в лесу. На этот раз он возвращается с охапкой дров, которые бросает к моим ногам. — Почему бы тебе хотя бы не быть полезной и не найти нам что-нибудь поесть, пока я собираю еще дрова? — предлагает он, протягивая мне холодную рукоять своего кинжала в знак примирения. Я смотрю на лезвие долгий, томительный миг, прежде чем замечаю, что на нем все еще есть пятна крови Фрэнка. — Движение сохранит твою кровь в тонусе, пока я не разведу огонь, — добавляет он. — Даже если ты ничего не поймаешь, советую погоняться за кроликами. С энтузиазмом, замечу, иначе нам придется ампутировать. — Он берет мою руку и сжимает мои синеватые пальцы. Я не чувствую ничего, но ощущаю все сразу — только в других местах.
— Где ты взял эти дрова? — спрашиваю я.
— Разве у тебя нет дел поважнее? — Он машет кинжалом, предлагая мне взять его. — Например, сохранить свои пальцы в целости?
Неохотно я хватаюсь за рукоять его клинка.
— А как насчет того, чтобы закопать труп? Это потребует достаточного движения, чтобы удовлетворить тебя? — шиплю я.
Теоретически я могла бы вонзить этот кинжал прямо ему в сердце, а затем сбежать со всеми его вещами и лошадью. Кстати, интересно, сколько Виталиса он носит с собой. Судя по его оружию и доспехам, а также по этим великолепным Кровным Заклинаниям, покрывающим его тело, думаю, что много. С его магией крови, чтобы финансировать мои первоначальные расходы, я могла бы стать лесной разбойницей и грабить ничего не подозревающих прохожих до конца своего жалкого существования. Возможно, барды слагали бы песни о моих трагедиях.
Его дыхание теплое, когда он наклоняется ко мне в предупреждении.
— Если ты намереваешься копать могилу, Птичка, советую вырыть достаточно большую для нас двоих. Потому что волки обглодают твои кости, как только меня не будет рядом, чтобы защитить тебя. — Его взгляд падает на кинжал в моей руке, словно он видит мой блеф. Он прав. У меня не хватит смелости убить его хладнокровно.
Вздохнув, я углубляюсь в листву, стараясь оказаться как можно дальше от невыносимого мужчины, который, похоже, находит удовольствие в моих мучениях. Я использую его кинжал, чтобы расчищать листву на своем пути, и одновременно обдумываю все способы, которыми он меня бесит. Он эгоистичен, саркастичен, дерзок и не думает, прежде чем говорить. Он само воплощение уверенности, что, полагаю, хорошо. Пока я перечисляю его самые невыносимые качества на своих замерзших пальцах, я почти спотыкаюсь о упавшую ветку и приземляюсь лицом в лужу грязи. В конце концов я нахожу равновесие, только чтобы стать жертвой осуждающего взгляда уханья совы.
— Ладно, — говорю я сове, которая моргает на меня парой мудрых золотых глаз. — Полагаю, я не самое грациозное существо на этой планете. За этот факт можешь винить моих родителей. — Я размахиваю кинжалом для убедительности, садясь на ближайший камень и натягивая куртку плотнее на плечи, прокашливаясь. — Не то чтобы я помнила своих родителей, — добавляю я задним числом. — Они оставили меня на пороге приюта задолго до того, как я научилась ползать. — Сова наклоняет голову, изучая меня. — Ты тоже была бы озлоблена, если бы твои родители могли позволить себе тебя, но не захотели. — Сова ухает с жалостью. — Слушай, тебе повезло, что ты так высоко, иначе я бы превратила тебя в похлебку.
Что-то шуршит поблизости, и я поднимаю кинжал в защитной стойке.
— Что ты делаешь? — Голос раздается из кустов, заставляя меня подпрыгнуть с камня, подвернуть лодыжку и упасть. Прижавшись лицом к слою гниющих листьев, я поднимаю взгляд на нарушительницу и вижу свою сестру, смотрящую на меня. Ее длинные волосы окутывают тело, как плащ, каскад темноты обрамляет ее сердцевидное лицо. Она всегда была красивее.
Я вытираю грязь со щеки ладонью, сдерживая желание закричать на нее и велеть ей уйти. В детстве мы с Соларой были неразлучны. Мы просыпались под звон колоколов и следовали друг за другом по лабиринтам коридоров приюта по пути на занятия. Мы морщили носы на надзирателей во время арифметики, а затем помогали друг