Пышка для босса: в прямом эфире - Лилит Воронвальд

Они виделись лишь раз — на общей репетиции в субботу. Он пришел в студию в простых черных джинсах и серой футболке, что делало его моложе и… опаснее. Без брони дорогого костюма он казался более реальным, более физическим. Они отрабатывали ввод в эфир.

— Итак, мы просто сидим и дискутируем на тему дня, — объяснял Алексей. — Естественно, живо. Марта, вы задаете провокационный вопрос. Никита Сергеевич, вы парируете. И, поехали!

Марта, сидя за тем самым столом, за которым раньше сидела Алина, почувствовала странный трепет. Она посмотрела на Воропаева, сидящего напротив. Он смотрел на нее, его лицо было бесстрастным, но в глубине глаз таилось ожидание. Вызова.

— Готовы? Камеры! — скомандовал Алексей.

Марта сделала вдох и обратилась к воображаемой камере, а потом к нему.

— Итак, Никита Сергеевич, первый же вопрос от наших зрителей, который стал трендом после нашего… неожиданного знакомства. Это правда, что в медиаиндустрии до сих пор действует негласный «дресс-код» не только для одежды, но и для внешности? Что телевизионная карьера для женщины начинается и заканчивается ее размером одежды?

Она видела, как у него напряглись мышцы вокруг глаз. Он отвечал, глядя прямо на нее, его голос был ровным, профессиональным.

— Любая индустрия имеет свои стандарты. Телевидение — визуальная среда. Но важно то, что ты несешь в эфир. Талант, ум, харизма — вот настоящая валюта.

— Интересно, — парировала Марта, чувствуя, как закипает внутри. Это было слишком гладко, слишком вылизанно. — То есть вы утверждаете, что если бы, скажем, Опра Уинфри пришла к вам на кастинг в начале своей карьеры, вы бы смотрели только на ее талант, закрыв глаза на ее «нестандартный», как у нас любят говорить, формат?

Тишина в студии стала звенящей. Алексей замер, ожидая реакции. Воропаев медленно откинулся на спинку кресла. Его взгляд стал тяжелым, пристальным.

— Это гипотетический вопрос, — сказал он холодно. — Все важные вопросы — гипотетические, пока не станут личными, — не отступила Марта. Ей нравилось это. Нравилось видеть, как под его спокойствием клокочет что-то темное и горячее. — Или вы боитесь отвечать?

Он вдруг улыбнулся. Это была не улыбка, а оскал, обнажающий идеальные белые зубы. Он наклонился вперед, положив локти на стол, сократив дистанцию между ними до минимума.

— Я не боюсь, Марта. Я считаю. И я считаю, что вы играете с огнем. Пытаясь меня провоцировать, вы провоцируете судьбу всего этого проекта. Своей судьбы.

— А я думала, мы здесь как раз для того, чтобы быть искренними, — сказала она сладким голосом, в котором звенела сталь. — Без купюр. Разве нет?

Их взгляды скрестились, словно клинки. В воздухе между ними запрыгали искры. Алексей, нарушая молчание, неуверенно сказал: «Отлично! Отличная химия! Именно это нужно!».

Химия. Да, это была химия. Как у нитроглицерина — нестабильная, взрывоопасная и смертельно опасная.

После репетиции он подошел к ней, когда она собирала свои бумаги.

— Завтра, в семь утра. Не опаздывайте, — сказал он тихо, так, что слышала только она. — И запомните: завтра я не буду сдерживаться. Вы хотели искренности? Вы её получите.

— Жду не дождусь, — бросила она ему в спину, когда он уходил.

И она ждала. Всю ночь почти не спала, ворочаясь в постели, прокручивая в голове возможные сценарии. Она боялась? Еще бы. Но больше всего ее захлестывало другое чувство — предвкушение битвы.

Понедельник. 6:55 утра. Студия «Утра. Без купюр» была похожа на пчелиный улей. Десятки людей бегали с кофе, проверяли свет, звук, суфлер. В воздухе висел запах нервов и дорогого кофе.

Марту усадили в кресло, поправили микрофон-петличку, нанесли последние штрихи макияжа. Она смотрела на свое отражение на мониторе. На ней было платье глубокого изумрудного цвета, которое делало ее глаза яркими, а фигуру — соблазнительной. Она выглядела… сильной. Заметной. Реальной.

Рядом, в своем кресле, сидел Никита Воропаев. В темно-синем костюме, белоснежной рубашке. Он изучал бумаги, его лицо было сосредоточенным, непроницаемым. Он излучал такую концентрацию власти, что даже осветители двигались вокруг него тише.

— Пять минут до эфира! — прокричал режиссер.

Марта почувствовала, как сердце заколотилось где-то в горле. Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох. Ты здесь, потому что заслужила. Не дай ему запугать себя.

— Тридцать секунд!

Она открыла глаза и посмотрела прямо вперед, на красную лампочку камеры. Из периферийного зрения она видела, как Воропаев отложил бумаги, поправил манжет и тоже посмотрел в объектив. Его профиль был спокоен, как у полководца перед решающей битвой.

— Десять, девять, восемь…

Марта выпрямила спину.

— …три, два, один… В эфире!

Заиграла энергичная заставка, на мониторах замелькали кадры города. Потом камера крупно взяла их обоих.

— Доброе утро, страна! — его голос прозвучал в студии, бархатный и уверенный, без тени вчерашней угрозы. — Вы смотрите «Утро. Без купюр». Я — Никита Воропаев. Со мной — Марта Соколова. Человек, который ворвался в эфир, как ураган, и, кажется, собирается здесь задержаться.

Он повернулся к ней, и его улыбка была ослепительной, телевизионной. Но глаза… глаза оставались ледяными.

— Марта, доброе утро. Готовы к первому рабочему дню без сценария?

Камера перешла на нее. Марта почувствовала, как тысячи, миллионы глаз впиваются в нее. Она улыбнулась в ответ. Не ослепительно. Искренне.

— Доброе утро, Никита Сергеевич. Готова. Тем более что лучший сценарий — это честный разговор. А у нас, кажется, с этим проблем не будет.

Первый блок прошел на удивление гладко. Они говорили о новостях, о погоде, делились легкими шутками. Он был непревзойденным профессионалом — остроумным, эрудированным, умеющим держать темп. Она ловила себя на мысли, что слушает его, завороженная тем, как работает его ум. Но это была ловушка. Спокойствие перед бурей.

Буря пришла во втором блоке, когда темой обсуждения стали «Новые стандарты красоты в медиа».

— …и нельзя отрицать, что индустрия меняется, — говорила Марта, чувствуя, как нарастает волнение. — Появляется все больше лиц, которые не вписываются в старые рамки. И это здорово.

— Меняется, — согласился Воропаев, но в его голосе прозвучала знакомая ядовитая нотка. — Но меняется ли суть? Рейтинги по-прежнему делают лица. Те, которые нравятся большинству. Это бизнес, Марта, а не благотворительная акция.

— То есть вы считаете, что быть «нравящимся большинству» — это единственный критерий? — ее голос зазвенел. — А как же талант? Как же содержание?

— Содержание важно, — он парировал, его глаза сузились. — Но сначала зритель должен захотеть на это содержание посмотреть. Красивая обложка продает книгу. Это закон рынка. Вы,