Пышка для босса: в прямом эфире - Лилит Воронвальд

Каждое слово било точнее ножа. Он не кричал, не злился. Он констатировал факт, как говорил о погоде. И в этой спокойной, безразличной констатации было столько презрения, что у Марты перехватило дыхание.

Весь её гнев, вся обида, все годы борьбы сомкнулись в один плотный, раскаленный шар в груди. Она чувствовала, как взгляды окружающих жгут её кожу: кто-то сочувствовал, кто-то злорадствовал, большинство просто ждали, когда она расплачется или сбежит.

Но Марта Соколова не плакала. Она медленно выдохнула, подняла подбородок и посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде загорелся тот самый огонь, который помогал ей выживать в этой индустрии.

— Спасибо за совет, господин Воропаев, — её голос прозвучал на удивление четко и громко. — Но меня привлекает именно телевидение. Его сила — в картинке. И, как ни странно, иногда люди хотят видеть на экране не только кукол, но и настоящих людей. С мозгами. Но, разумеется, я приложу все усилия, чтобы моя работа «за кадром» приносила пользу холдингу.

Наступила мертвая тишина. Даже фоновый гул будто стих. Людмила Павловна смотрела на Марту, как на самоубийцу. В глазах Воропаева промелькнуло что-то — не гнев, а скорее удивленное раздражение, как если бы тигр увидел, что мышка не убегает, а оскалилась.

Он молча смерил её долгим взглядом, словно переоценивая. Затем просто повернулся к заместителю, демонстративно прервав разговор.

— Пошли, у меня ещё совещание.

И он ушел, увлекая за собой свиту. Представление было окончено. Марта осталась стоять одна, чувствуя, как дрожат её колени и леденеют пальцы, сжимающие бокал. Она только что публично осадила владельца компании, в которой проработала менее суток. Это была профессиональная смерть. Но в тот момент её переполнял не страх, а дикая, ликующая ярость. Она сказала. Вслух. Ему.

Её телефон в клатче завибрировал. Сообщение от подруги: «Как там, мышка в львином логове?».

Марта набрала ответ дрожащими пальцами: «Только что показала льву зубы. Похоже, меня съедят завтра на завтрак. Но это того стоило».

Следующее утро началось с адреналина. Не потому что её увольняли — пока не увольняли, а потому что в 8:30 она уже была на двадцать втором этаже, в огромном open space отдела продюсирования. Её рабочее место было у окна с умопомрачительным видом на Москву. Вид, который, как она понимала, был призван компенсировать мизерную зарплату ассистента и тонны нервной работы.

Иван Сергеевич, её новый начальник, оказался не чудовищем, а уставшим мужчиной лет пятидесяти с добрыми глазами и вечной чашкой кофе в руках.

— Соколова? А, да. Ну, добро пожаловать в ад наяву, — сказал он, показывая ей папки с контентом. — Твоя задача — следить за графиком съемок «Утра со «Звездой», готовить справки для редакторов, и, ради всего святого, не теряй контакты гостей. Остальное со временем поймешь. Главное — если увидишь Воропаева, делай вид, что тебя нет. Слух о вчерашнем уже разнесся.

Марта только кивнула. Она и сама предпочла бы никогда больше его не видеть.

День пролетел в водовороте ознакомления с документами, бесконечными чатами и попытками запомнить, кто из продюсеров за что отвечает. Она ловила на себе любопытные и насмешливые взгляды коллег. История с корпоратива, очевидно, стала главной сплетней дня.

В 15:30 всё изменилось. По open space пронесся шепот, который быстро перерос в тревожный гул. Люди стали переглядываться, кто-то бросился к мониторам.

— Что происходит? — спросила Марта у соседки по столу.

— «Утро со «Звездой». Прямой эфир. С Алиной Третьяковой что-то не то, — девушка щелкнула мышкой, и на её мониторе развернулось окно с прямой трансляцией.

На экране была студия утреннего шоу. За столом сидела Алина Третьякова, икона стиля и самая высокооплачиваемая ведущая холдинга. Но сегодня она не сияла. Её лицо было бледным, глаза блестели лихорадочно, макияж не скрывал следов слез или бессонницы. Она вела эфир на автопилоте, сбивалась, а её соведущий, популярный комик, пытался тянуть программу шутками, но в его глазах читалась паника.

— Говорят, вчера узнала, что муж изменяет с её же стилисткой, — прошептала соседка. — И у неё в гостях сегодня сам Воропаев. Он пришел лично контролировать рекламную интеграцию нового парфюма.

На экране в кадре действительно появился Никита Воропаев. Он сидел в кресле гостя, безупречный и спокойный, отвечая на вопросы Алины о новом продукте. Но его взгляд, холодный и оценивающий, был прикован не к камере, а к ведущей. Он излучал давление, даже через экран.

Алина задавала очередной вопрос, голос её дрогнул. Она замолчала, уставившись в суфлер. Пауза затянулась. Ведущий комик попытался пошутить, но Алина не реагировала. Она смотрела прямо перед собой, а потом её взгляд упал на стакан с водой на столе.

— …и именно поэтому новый аромат — это не просто запах, это власть, — в этот момент произнес Воропаев своим бархатно-стальным голосом. Он сделал театральную паузу, глядя в камеру. — Власть начать с чистого листа. Сбросить старую кожу. Позволить себе новое… влечение. Как говорится, чтобы обрести что-то ценное, иногда нужно смело перевернуть страницу.

Алина, которая до этого момента смотрела куда-то в сторону с отрепетированной, легкой улыбкой, вдруг замерла. Слово «влечение» прозвучало для нее как хлопок дверью в пустой квартире. А фраза про «смело перевернуть страницу» — это ведь дословно то, что сказал ей Артем, уходя. Сказал с глупой, виноватой ухмылкой, пахнущий духами той… стилистки.

Она медленно подняла глаза на Воропаева. В её взгляде не было больше ни боли, ни отчаяния — только чистая, кристаллизованная ярость, настолько острая, что Марта, смотрящая с монитора, инстинктивно отпрянула.

— Власть? — тихо, но так, что каждый звук прозвучал набатом в тишине эфира, повторила Алина. Её голос не сорвался. Он стал низким, густым, как смола. — Власть… предать? Или власть назвать предательство… «обновлением»?

Ещё одна пауза, на этот раз звенящая, как натянутая струна. Операторы в студии явно замерли в нерешительности. Ведущий комик открыл рот, но не успел издать ни звука.

Алина Третьякова встала. Движения её были плавными, почти балетными. Она взяла свой стакан с водой. И медленно, с ледяной, хирургической точностью, выплеснула его прямо в лицо Никите Воропаеву.

Вода окатила его идеально уложенные волосы, темные пряди упали на лоб, капли стекали по его острым скулам и дорогому пиджаку, оставляя тёмные пятна.

В студии воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только тихим гудением аппаратуры. Лицо Воропаева было каменным, только его челюсть резко сдвинулась. Он даже не пошевелился, чтобы вытереться.

— Я ухожу, — четко, в микрофон, сказала Алина, и её голос был ровным