Пышка для босса: в прямом эфире - Лилит Воронвальд

— Я понимаю, что иногда под красивой обложкой скрывается пустота! — выпалила она, забыв об осторожности. — А настоящие драгоценности могут лежать на полке лишь потому, что их не положили в бархатный футляр! Вы же сами сказали в первом эфире — я не формат. Но я здесь. И люди смотрят. Значит, ваша теория дает сбой.

В студии повисла напряженная пауза. Операторы замерли. Режиссер в наушник подсказывал: «Продолжайте! Это золото!».

Воропаев медленно откинулся в кресле. Его взгляд стал тяжелым, оценивающим.

— Вы здесь, Марта, потому что создали скандал. Скандал — это тоже валюта. Но дешевая. Она быстро обесценивается. Что вы предложите, когда скандал забудется? Когда людям надоест смотреть на то, как вы пытаетесь эпатировать?

Его слова ударили точно в цель. Он пытался обесценить ее, свести все к дешевому трюку. Гнев закипел в ней с новой силой.

— Я предложу то, чего, кажется, давно не было в вашем идеальном эфире, Никита Сергеевич. Честность. Да, я могу быть неудобной. Да, я задаю неприятные вопросы. Но я не играю. Я не надеваю маску каждый раз, когда включается камера. И, знаете, может быть, людям уже надоели маски. Надоело гладкое, прилизанное, пустое. Может быть, они хотят видеть живых людей. Со всеми их недостатками, мнениями и… формами.

Она произнесла последнее слово, глядя ему прямо в глаза, бросая вызов. Вызов ему, его системе, всему его миру.

На его лице что-то дрогнуло. Не гнев. Что-то другое. Что-то глубокое, темное и… заинтересованное.

— Вы уверены, что зрители готовы к такой дозе… честности? — спросил он, и его голос стал тише, интимнее, будто они были не в студии, а в закрытой комнате. — А вы не уверены, что готовы её выдержать? — парировала она, не отводя взгляда.

Их диалог уже не был частью шоу. Это был поединок. Личный, жестокий и невероятно сексуальный в своей напряженности. Искры между ними летели, наэлектризовав воздух. Камера ловила каждый их взгляд, каждое движение.

— Отлично! Фантастика! — шипел в наушники режиссер. — Держите паузу! Держите!

Пауза затянулась. Они просто смотрели друг на друга через стол. Мир вокруг перестал существовать. Были только они, это поле битвы и ядовитое, магнитное притяжение, которое было сильнее ненависти.

Эфир закончился на этом взгляде. Как только прозвучали финальные аккорды заставки и прозвучало «Всем спасибо, с вами были…», студия взорвалась аплодисментами команды. Но Марта их не слышала. Она видела, как Воропаев резко встал, снял микрофон и, не глядя на нее, вышел из студии.

Её сердце бешено колотилось. Это была победа? Поражение? Она не знала. Она знала только, что никогда в жизни не чувствовала себя такой живой.

Ее нашли в гримерке через час. Она сидела перед зеркалом, уже сняв макияж, все еще не в силах прийти в себя от адреналина. Дверь открылась без стука.

В проеме стоял он.

Никита вошел и захлопнул дверь за собой. Звук щелчка замка прозвучал громко, как выстрел. Гримерка была маленькой, и его присутствие заполнило собой все пространство.

— Ты делаешь это нарочно, — сказал он. Его голос был низким, хриплым, без телевизионного лоска. В нем была голая, не прикрытая ничем ярость.

Марта медленно повернулась на стуле. Она не встала. Сидеть было безопаснее.

— Делаю что нарочно? Говорю то, что думаю? Да. Нарочно. Я же предупреждала.

— Ты играешь с огнем, — он сделал шаг вперед. Расстояние между ними сократилось до двух метров. — Ты выставляешь меня дураком в моем же эфире. Ты подвергаешь риску весь проект!

— Ой, да? — она вскочила, наконец, не в силах больше сидеть. Ее собственный гнев вскипел, смешавшись с остатками адреналина. — А ты думал, я буду мило улыбаться и кивать, как хорошая девочка, тому, кто считает меня вторым сортом? Тому, кто публично предложил мне убраться на радио, чтобы «меня не было видно»? Извини, но у меня память хорошая. И самолюбие тоже.

Он снова шагнул вперед. Теперь их разделял лишь метр. Она чувствовала исходящее от него тепло, запах его кожи — дорогого мыла, мужского парфюма и чего-то острого, первобытного.

— Это бизнес! — прорычал он, и впервые его контроль дал трещину. На его шее набухли вены. — Ты должна была понять и отойти! А ты полезла на рожон! Ты вцепилась, как пиявка!

— Потому что это МОЙ шанс! — крикнула она в ответ, поднимая голову, чтобы смотреть ему в глаза. Он был выше, и она чувствовала себя уязвимой, но отступать было некуда. В прямом смысле — за ее спиной было зеркало. — И я его не отдам! Не тебе, не твоим «стандартам», никому! Ты хотел искренности? Получай! В полном объеме! Каждый день! Пока ты не поймешь, что ты не Бог в этом царстве, а я не твоя служанка!

— Ты… — он не закончил. Его дыхание стало прерывистым. Глаза метались по ее лицу, останавливаясь на глазах, на губах. Ярость в них медленно начала трансформироваться во что-то иное. Что-то столь же опасное, но жгучее, темное, непреодолимое.

Тишина, которая воцарилась между ними, была громче любого крика. Она была густой, плотной, наполненной невысказанным. Воздух звенел от напряжения. Марта видела, как карие глаза Воропаева потемнели, стали почти черными. Видела, как сжались его кулаки, а потом медленно разжались. Видела борьбу в каждом мускуле его лица.

И она сама боролась. С желанием ударить его. С желанием… Боже, с желанием, которое вдруг проснулось в ней где-то глубоко внизу, горячее и необъяснимое. Ненависть и влечение сплелись в один тугой, болезненный узел.

— Ты невыносима, — прошептал он, и в его голосе не было уже ярости. Был хриплый, глухой голод.

— Ты невыносим, — выдохнула она в ответ, и ее голос дрогнул.

Он закрыл глаза на секунду, будто пытаясь взять себя в руки. Но когда открыл, в них уже не было ничего, кроме этой тьмы.

И тогда он сделал последний шаг.

Его руки поднялись, но не для удара. Одна обхватила ее за талию, резко, почти грубо, притягивая к себе так, что она вскрикнула от неожиданности. Вторая впилась в ее волосы у затылка. Его тело прижалось к ее телу, жесткое, горячее, не оставляющее пространства для отступления.

— Заткнись, — прохрипел он, и его губы обрушились на ее губы.

Это не был поцелуй. Это было нападение. Захват. Наказание. Его губы были жесткими, требовательными, без тени нежности. Он словно пытался выпить из нее весь воздух, весь гнев, всю борьбу. Марта замерла от шока на долю секунды, ее тело напряглось в сопротивлении. Но потом… потом что-то внутри нее взорвалось.

Взрыв ярости, адреналина и этого чертовского, запретного влечения,