Пышка для босса: в прямом эфире - Лилит Воронвальд

Это был поединок на новом уровне. Без слов. Только тела, дыхание, вкус. Вкус кофе, гнева и чего-то дико сладкого, пряного, что было только его. Он прижимал ее к зеркалу, и стекло, через тонкую ткань платья, холодило ее спину, контрастируя с пожирающим жаром его тела.

Он оторвался от ее губ, его дыхание было горячим и прерывистым у ее шеи.

— Ты сводишь меня с ума, — прошептал он хрипло, и его губы обожгли ее кожу ниже уха. — С первого дня. Своим упрямством. Своим… бесстрашием.

— Я… ненавижу тебя, — выдохнула она, но ее руки скользили по его спине, ощущая мощные мышцы под тонкой тканью рубашки.

— Ложь, — он снова нашел ее губы, и этот поцелуй был уже другим. Все еще яростным, но в нем появилась капля… отчаяния? Голода? — Это ложь, и ты знаешь это.

Он был прав. Она ненавидела то, что он олицетворял. Но его самого… его самого она хотела. Так, как никогда никого не хотела. Противоестественно, болезненно, опасно.

Звонок мобильного телефона, раздавшийся у него в кармане, разорвал объятие. Он отпрянул от нее так резко, словно его ударило током. Они стояли, тяжело дыша, смотря друг на друга расширенными глазами. Ее губы горели, распухли от его поцелуев. Его рубашка была помята, волосы в беспорядке.

Телефон звонил снова и снова.

Он медленно, будто сквозь воду, вытащил его, посмотрел на экран и отвернулся.

— Мне нужно идти, — сказал он глухо, не глядя на нее.

— Да, — прошептала она, не в силах вымолвить больше.

Он дошел до двери, остановился, не оборачиваясь.

— Завтра. Семь утра. Не опаздывай. И вышел.

Дверь захлопнулась. Марта медленно сползла по зеркалу на пол, обхватив руками колени. Ее тело дрожало. Губы все еще чувствовали его. Вкус его был у нее во рту.

Что, черт возьми, только что произошло?

Это была война. И она только что пересекла линию, которую нельзя было пересекать. И самое ужасное было в том, что часть ее — та самая, дикая, непокорная — не хотела возвращаться обратно.

Утро после того поцелуя началось не с трезвого осмысления, а с оглушительного гула в висках и кислотного вкуса стыда на языке. Марта провела ночь в состоянии, балансирующем между лихорадочным возбуждением и леденящим ужасом. Она перебирала в памяти каждый миг в гримерке: его руки, его губы, свое собственное предательское тело, ответившее ему с такой же страстью. Что это было? Срыв? Тактика? Еще один способ унизить её, доказать свое превосходство на самом примитивном уровне? Или… Нет. Она не позволяла себе думать об «или». Это было опасно.

В шесть утра она уже была в студии, пытаясь утопить смятение в работе. Она пришла раньше всех, чтобы избежать встречи с ним в пустом коридоре. Чтобы иметь хоть какую-то фору. Она сидела за своим новеньким рабочим столом в маленьком, но уже ее собственном кабинете, уставившись в монитор с новостной лентой, но не видя букв. Губы все еще горели.

В семь пятнадцать в кабинет ворвалась Лиза, ее новый ассистент, девушка с круглыми от паники глазами. В руках она сжимала планшет.

— Марта, вы в курсе? Там… там в сети…

— Что там? — Марта оторвалась от экрана, чувствуя, как в животе образуется ледяная пустота. Все, что угодно, только не это. Только не связь с ним.

— Фото. Ваши старые фото. Их кто-то выложил в паблик-рассылку для всех СМИ и в крупные телеграм-каналы. И комментарии… — голос Лизы дрогнул.

Марта медленно взяла планшет. На экране было открыто обсуждение в одном из самых ядовитых медийных пабликов. Заголовок бил по глазам: «Новая «звезда» без купюр: от анорексички до пышки. Карьера на комплексах?».

И фотографии. Не те, что можно найти в ее инстаграме. Старые, выдернутые из самого ада. Ей восемнадцать лет, она стоит перед зеркалом в больничной палате. Костлявые плечи, выпирающие ключицы, синяки под огромными глазами, в которых нет ничего, кроме пустоты и страха. Еще фото: она на весах в той же больнице, цифры, от которых мурашки бежали по коже. Фото, где она с рыданиями отталкивает тарелку с едой. Личные, интимные, украденные сломанные моменты самой темной поры ее жизни, когда она почти уничтожила себя, пытаясь впихнуть свое тело в несуществующие «стандарты».

А под фото — море грязи.

«Вот и честность-то откуда ноги растут! Не съем, так понадкусываю!» «Психованная. Сначала себя чуть не угробила, теперь на всех токсичит». «Да ее лечить надо, а не в эфир пускать. Воропаев совсем спятил?» «Ха-ха, смотрите, как раздуло! Видно, отъелась за все лишения». «Это не сила, ребята. Это типичная жертва расстройства. Несет свой бред в массы».

Каждое слово было как нож, вонзаемый в старые, плохо зажившие шрамы. Марта почувствовала, как земля уходит из-под ног. Руки задрожали так, что планшет чуть не выпал. Это было хуже, чем любое публичное унижение. Это было вторжение в самое больное, в ее личную войну, которую она вела долгие годы и которую, как ей казалось, выиграла. Она выжила. Она стала сильнее. И теперь это выставили на всеобщее осмеяние, превратили в оружие против нее.

— Кто?.. — хрипло выдохнула она.

— Неизвестно. Анонимный аккаунт, — пролепетала Лиза. — Но это… это профессиональная работа. Фото сканированы, качество хорошее. Значит, взяты из личного архива, возможно, даже медицинского. Юристы уже в курсе, но…

Но удалить это из интернета было невозможно. Это был удар. Подлый и мерзкий.

Дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял Алексей, ее продюсер. Его лицо было серым.

— Марта. Тебя срочно вызывают на восемнадцатый этаж. В конференц-зал. Воропаев, Баранов, юристы, кризисная команда. Всё очень плохо.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Поднялась с кресла, и ноги едва держали ее. Проходя по коридорам, она ловила на себе взгляды — уже не любопытные, а испуганные, сочувствующие, а где-то и удовлетворенно-злорадные. Ее самый страшный кошмар стал явью. Ее прошлое, ее боль выставили на всеобщее обозрение.

Конференц-зал напоминал штаб во время осады. На большом экране шли новости с упоминанием скандала, на столах были разбросаны распечатки из соцсетей, звенели телефоны. За столом сидели: Игорь Баранов, с лицом, похожим на каменную маску; три юриста в строгих костюмах; глава PR-отдела,