Карманы: Интимная история, или Как держать все в секрете - Ханна Карлсон

Ознакомительная версия. Доступно 16 из 82 стр. «рыцарское и благородное» оружие, подразумевая под этим «рапиры, шпаги и кинжалы» (67). Король в ту пору воспринимал как нечто само собой разумеющееся, что его придворные или владельцы поместий, куда он наведывается, вооружены. Проблема была не в оружии как таковом, а в сокрытии намерений – именно это разрушало существовавший веками социальный договор и указывало на общую тенденцию к исчезновению рыцарского кодекса чести. Тут-то о карманах заговорили. «Шел бы ты отсюда… со своим ножом в кармане», – восклицает Дуарте, заносчивый герой пьесы «Обычай страны» (1619) Джона Флетчера и Филиппа Мэссинджера, когда встречает на улице Алонсо – своего соперника в борьбе за сердце дамы. Он упрекает Алонсо в худшем из видов трусости: тот якобы слишком робок, чтобы носить клинок, которым можно отстоять свою честь публично; опустился до уровня уличного бандита, затаившего нож в кармане, чтобы «пырять людей исподтишка» (68).

Рис. 19. Франц Хогенберг. «Убийство Вильгельма Молчаливого» (1584, фрагмент). Гравюра выступала своеобразным «репортажем с места событий», хотя и не слишком точным, ибо автор полагался на информацию из вторых рук и сплетни

Конечно, лишь незначительная часть мужчин были убийцами и грабителями, полагавшимися на карманы в реализации своих гнусных замыслов. Но именно благодаря этому – одному из первых – сенсационному способу использования карманов, деталь одежды и стала предметом бурных политических дебатов. Вера в то, что отвага мужчины должна быть легко заметна со стороны, порождала растерянные комментарии наподобие тех, что последовали за уже упомянутым ранее первым в истории успешным покушением на политического лидера, совершенным с помощью пистолета (69). В 1584 году принц Вильгельм I Оранский по прозвищу Молчаливый (союзник Елизаветы I и лютый враг Испании) был застрелен в упор из пистолета с колесцовым замком – убийца, притворившись, что достает письмо, выхватил оружие из своего кармана (рис. 19). Комментаторы раз за разом возвращались к такой нелепой детали: самый неказистый из убийц – невеликий ростом и с непреклонным нравом – совершил шокирующее нападение, которое могло пошатнуть расстановку сил в борьбе между Англией и Испанией. В карманы, как выяснилось, вполне помещаются предметы, придающие их обладателю невероятную уверенность в себе и собственных силах. Нет нужды демонстрировать свою отвагу, если в кармане у тебя припрятан пистолет (70).

Там, где государство усматривало угрозу, люди особого склада обнаруживали возможность. Карманы оказались непреодолимым соблазном для преступников – настолько, что с наступлением эпохи карманов определенной категории воров понадобились и новое имя, и набор новых, весьма специфических, навыков. Со времен Средневековья воров, лишающих жертву ценностей, находящихся при ней, стали называть карманниками, или щипачами. На картине Питера Брейгеля «Мизантроп» 1568 года (71) щипач, подкравшийся к путнику на пастбище, без особых ухищрений срезает кошелек со шнурка, на котором тот висит (рис. 20). Впрочем, большинство карманников предпочитали орудовать в людных местах, где можно было легко скрыться посреди общего шума и гама. Для доступа к одежде им приходилось подбираться значительно ближе к жертве, что было сопряжено и со значительно большим риском. С учетом столь принципиального изменения теперь отношения вора и жертвы стали намного более тесными – в преступном мире первых щипачей называли жаргонным словечком «проныра», или «ныряла». Наивный повествователь от первого лица в аллегории Джона Дантона «Воззвание к совести» (1685), беседующий с одним из «нырял» среди прочих персонажей преступного сообщества, воспринимает это наименование буквально. Он спрашивает вора, положено ли тому по работе «погружаться в воду». («Скажи прямо!» – умоляет он.) На что «ныряла» нехотя отвечает, что работа его в том, чтобы, «неприметно занырнув в ваше хранилище, поднять оттуда ценный груз». Вместо того чтобы срезáть кошелек со шнурка, «ныряла» погружался в личное пространство жертвы (72).

Рис. 20. Питер Брейгель. «Мизантроп» (1568). Мизантроп в плаще с низко надвинутым капюшоном отгородился от всего, что вокруг, и не замечает карманника. Собственно, именно это Брейгель и подчеркивает: мизантроп сам виноват в том, что, погрузившись в собственные думы, не видит вора в чистом поле

Согласно памфлетам Роберта Грина[12] о разных грабителях (1591), «ныряла» котировался много выше вора, специализировавшегося на срезании кошельков. Он был в некотором роде снобом, «специалистом высшего уровня», который даже отказывался носить при себе обычный для тех времен нож, дабы его по ошибке не «обесчестили», приняв за обычного «срезателя кошельков». Как отмечает Грин, «проворным на руку» ныряле и «срезателю» приходилось развивать методы и навыки, достойные хирургических операций (73).

Проститутки, как считалось, тоже обладали особыми навыками карманников, и у них было идеальное оправдание для более тесного сближения с жертвой. «Странствующая блудница», от чьего лица ведется повествование в скабрезном памфлете Пьетро Аретино «Странные вести с Варфоломеевой ярмарки» (1661), «ныряет» в карманы увлеченных ею клиентов, и в них становится «чисто, как в только что подметенной комнате»[13]. Автор уподобляет успешные «нырки» проститутки освоению личного пространства клиента (74). Проникновение в чужие карманы и правда было вторжением в интимную область.

Появление карманов было весьма эффектным, и они успели пройти некоторый путь от всяческих мешочков, сумочек и кошельков, которые являются, как выразился историк науки Джордж Басалла, «артефактами-предшественниками». У всех рукотворных вещей есть предшественники, настаивает Басалла, и новые вещи «никогда не являются порождениями теории, изобретательности или фантазии в чистом виде» (75). Если бы мы уделяли больше внимания преемственности, а не «потрясающим инновациям», добавляет он, мы вполне могли бы реконструировать «обширную сеть взаимосвязанных артефактов», своего рода генеалогическое древо всего и вся, включая артефакты как сохранившиеся, так и канувшие в лету. Подобная сетевая модель взаимосвязей между предметами позволила бы лучше объяснить разнообразие вещей, которые мы создаем и которые нас окружают. На этом древе карманы были бы всего лишь боковой ветвью, отходящей от кошельков. И хотя карман и кошелек имеют больше сходств, нежели различий, их близкое родство искажает значимость сравнительно малых новшеств (76). Притачивание сумки к бриджам, которое выглядело как импровизированный «временный вариант», стало гораздо более приватным приспособлением, нежели доступные праздному взору кошельки, – и смыслы, которые будут в него вкладывать, равно как и всевозможные способы, которыми его будут использовать, невозможно было предсказать.

Кошелек, при всей его значимости для внешней представительности обладателя, – лишь аксессуар, при этом непременно съемный. На протяжении тысячелетий в связи со специфической функцией кошельков – хранением золота и серебра – возникали и особые ассоциации с ними. Со времен библейского Иуды, чей печально известный кошель с тридцатью сребрениками стал символом

Ознакомительная версия. Доступно 16 из 82 стр.