Шестимерный - Артём Полевой

— Кубарь, — сказал я. — Вот скажи. Если у тебя впереди длинная дорога, а впереди… ну не знаю, годовой запас пряников например — ты всё равно доедешь до конца, даже если телега у тебя медленная?

— Доеду конечно. Куда я денусь — пряники на дороге не валяются.

— Ну понятно.

Он посмотрел на меня очень подозрительно.

— А ты это к чему?

— Да так, ни к чему.

А дома выяснилась ещё одна деталь, о которой я не подумал.

Бирку выдавали не сразу. Писарь весь вечер выбивал их зубилом на жестяных кружках, а с утра староста раздавал их родителям под роспись — точнее, под крестик, потому что расписываться в Лозе умели максимум двое.

Отец принёс мою после полудня и молча положил на стол.

Кружок был размером с крупную монету, с дыркой под шнурок. По верху шло выбитое «Лоза», ниже — «Тишан, с. Дарена», а в самом низу, отдельно и покрупнее, стояли шесть коротких палочек.

Мать посмотрела на неё, ничего не сказала и ушла к печи.

Отец постоял, потом сказал:

— Носить не обязательно.

— А зачем она тогда?

— Для тех, кто в город идёт наниматься. Она из орджиума, такого металла ты нигде не сыщешь, можешь хоть обстараться. Тем более, какой-то секрет в них, в бирках, да такой, что каждый чиновник легко определит настоящий от подделки. За подделку, кстати, смертная казнь.

Будто я собирался идти на чёрный рынок и искать бирку получше…

Жестянку я в итоге сунул за ту же доску за печкой, где лежал деревянный заяц.

А вечером сделал два опустошения вместо одного, хотя и знал, что потом будет плохо. Ну надо же было хоть куда-то деть то разочарование, которое во мне копилось?

Опустошение.

Очки Пути: +4

Путь магии — Ученик Стали: 1 120 / 8 000

Тысяча сто двадцать.

Что ж, если всё продолжится так, как я думал, то возможно, в скором времени я смогу и делом доказать, что грош цена этим мерам. А ведь в моём королевстве как минимум десятки тысяч таких же детей как я, лежат и плачут после того, как их мечты разрушила долбанная чашка. Если бы не Система, я бы и сам ударился в депрессию.

Но сейчас у меня появилась ещё одна мотивация. Доказать, что даже шестимерный бедолага способен на то, что и не снилось любому стомерному!

Новая кличка приклеилась ко мне за три дня.

Шестимерный.

Через неделю меня так звали по всей деревне. Причём говорили это в основном без всякой злобы. Шестимерный — это как "рыжий" или "хромой", просто признак, по которому человека отличают от других. Мужик у колодца говорил:

— А, это Даренов сын, Дарёныч. Шестимерный который.

И все кивали, сразу поняв, о ком речь.

Не остались в стороне и бабы.

Кузиха, встретив меня у плетня, остановилась, вздохнула и сказала матери, стоявшей рядом:

— Ты, Ясна, не убивайся. Оно даже к лучшему. Меньше силы — меньше и глупостей.

Мать ответила "угу" и пошла дальше, но я успел заметить, как у неё дёрнулась щека. Неужели ей за меня обидно? Или разочарована просто — всё-таки, у сестры редчайший талант был, да и после мерки, которую она не дождалась здесь, так что её провели в школе, ей аж сорок восемь мер насчитали.

А одна старуха из Гнилиц, приехавшая к родне, посмотрела на меня, поцокала языком и выдала целую теорию: мол, у болезненных завсегда так, потому что силу забирает хворь, и что если бы меня в младенчестве окуривали правильной травой, то были бы все двадцать.

Бабка Ветла, надо отдать ей должное, на это фыркнула так, что старуху перекосило.

— Дура ты, Мироновна, — сказала она. — Мера от рождения даётся, её ни травой, ни молитвой не сдвинешь.

Я стоял рядом и молчал. Потому что теперь я точно знал: обе они несут чушь, а правды не знает вообще никто на четыре деревни точно, включая единственную грамотную знахарку в округе. Возможно, в столице кто-то уже в курсе, но реформировать устраивающий всех ритуал распределения людей по долбанной скорости восстановления маны не спешит.

Бранко в это время праздновал.

Гужа выставил на площадке два бочонка пива, и мужики гуляли до полуночи. Речи говорили такие, будто внук старосты уже вернулся с войны героем — и что порода сказалась, и что в их роду был воевода, и что теперь Лозу узнают в самом Броде.

Через две недели Бранко привезли настоящий тренировочный меч — деревянный, но довольно реалистичный, с гардой, с обмотанной кожей рукоятью, с утяжелением в клинке. Такие делают на заказ в городе, и стоит эта штука, я потом узнал у Стеня, полторы серебром.

Он ходил с ним по деревне неделю. Не тренировался даже, а просто ходил и хвастался перед пацанами и девчонками, положив деревяху себе на плечо.

А Гужа тем временем строчил прошение в столичную школу при гарнизоне. Стень объяснил мне, что для становления военным существовало три пути, отличавшиеся престижем. Первый — банально окончить Академию, огромное учебное заведение на нейтральной территории, в котором учились и преподавали люди из всех стран мира. Правда, довольно мало студентов, прочувствовав жизнь в Академии, возвращались обратно в наше небольшое Реллиге, но кто возвращались, занимали высшие посты в государственном аппарате, в том числе становились генералами. Второй — школа Гвардии, и оттуда можно было, если постараться, попасть хоть в Гвардию, хоть в любой полк. Для тех, кому не светил престижнейший ВУЗ в этом мире, это был лучший вариант. Ну а третий — школа при столичном гарнизоне, по-хорошему кадетка, где пацаны жили в казармах, учились, тренировались и в целом, имели хороший шанс выйти с каким-никаким званием. Конечно, даже не близко к варианту Веси, ибо бритых кадетов даже в саму столицу не пускали, но всяко лучше, чем просто попасть рядовым в рекруты, или остаться на всю жизнь в родной деревне.

Если быть точным, строчил письмо в школу при гарнизоне Милош под диктовку старосты, а сам старикан ходил кругами и через каждую фразу вспоминал что-нибудь ещё, что надо непременно вписать. Прошение переписывали четыре раза, как он сам гордо заявлял.

Про то, что за место в этой школе надо ещё и платить, я узнал случайно, стоя у колодца и ожидая своей очереди набрать воды. Гужа неподалёку (дом старосты находился невероятно близко к колодцу) торговался с приезжим писарем из Брода и в