Шестимерный - Артём Полевой

Я сел обратно на крыльцо и стал его качать.

Никаких великих мыслей у меня в тот момент не было. Я не вставал с колен и не давал клятв под звёздами. Я просто сидел на холодных досках с братом на руках, качал его и ждал, пока он заснёт. Но в этот момент, у меня в голове что-то прояснилось.

Он заснул минут через двадцать.

Я отнёс брата обратно, положил в корзину, укрыл и постоял над ним немного.

А потом лёг спать, потому что вставать надо было рано.

Наутро я встал в четыре и пошёл бегать, ровно как и всегда. Круг вокруг выгона, потом опустошение за поленницей, потом палка, потом на речку купаться, чтобы закалять моё хилое тело.

И вот на третьем круге, когда уже стало светать, я наконец додумал ту мысль, которая пришла мне ещё вечером.

Там, в той жизни, мне действительно не хватило четырёх баллов. Но ведь и до этих четырёх баллов я не делал вообще ничего, прокатил чисто на светлой голове. Я не занимался с репетитором, потому что было не на что. Не сидел ночами над задачниками, потому что было лень. Да блин, я весь одиннадцатый класс провалялся с телефоном, а потом честно и искренне обиделся на комиссию, на систему, на страну и даже на детдом.

И знаете, что самое смешное?

Я до сих пор считаю, что мне тогда действительно было тяжелее, чем условному парню с родителями, которые его обеспечивают. Это правда. Так оно и было.

Да вот только это ничего не меняет.

Тут мне тоже намеряли шесть мер. И тут мне тоже будет работать впятеро тяжелее, чем Бранко.

Но в этот раз я, чёрт побери, работаю! Четвёртый год подряд, каждое утро, до рвоты и обратно, и у меня есть цифра, которая это подтверждает!

И если я в итоге всё равно проиграю — ладно! Тогда я точно скажу, что судьба сволочь, и что для успеха надо родиться брахманом, а раз не повезло, то лучше просто сдаться!

А капитулировать заранее, потому что кто-то так сказал, я больше не собираюсь. Один раз я это уже сделал. Всё, хватит себя жалеть. Я, чёрт побери, на одном терпении выеду, и тогда посмотрим, что все скажут о шестимерном!

* * *

В Брод я пошёл через два дня.

Стень встретил меня, как обычно, то есть никак — буркнул, чтобы я взял ведро, и уткнулся в бумаги. Про Мерку он не спрашивал часа полтора.

А потом всё-таки спросил, не отрываясь от журнала:

— Ну? Сколько намеряли?

— Шесть.

Перо остановилось.

Он поднял голову и посмотрел на меня, и вот это был единственный раз за всё наше знакомство, когда Стень не нашёл, что сказать. Он открыл рот, закрыл, потом снова открыл.

— Шесть? — повторил он.

— Ага.

— Мда… — Он положил перо, — И как ты?

— Нормально, — пожал я плечами.

— Не ври. Я ж знаю, ты хотел авантюристом стать.

— Я не вру, и всё ещё хочу стать авантюристом, — сказал я.

Он смотрел на меня очень долго, а потом сделал странную вещь: встал, доковылял до шкафа, покопался там и выложил на край стола три бумажки вместо обычной одной.

— На, — сказал он. — И вот ещё, отдельно. Это отчёты гарнизонной комиссии, позапрошлый год. Там про то, как разбирали, отчего гибнут новобранцы. Прочтёшь — принесёшь обратно. Домывай давай угол!

Я домыл угол, вылил ведро за дом и, уже собираясь уходить, всё-таки спросил:

— Стень, а ученический жетон с какой меры дают?

Он даже не удивился вопросу.

— С двадцати пяти. До шестнадцати лет — с двадцати пяти или по поручительству.

— А поручительство — это как?

— А это когда за тебя ручается кто-то с жетоном от стального и выше, — сказал он, всё ещё не поднимая головы, — И отвечает своим жетоном, если ты накосячишь. Дурных, желающих отвечать за деревенского пацана, в природе не водится, если ты об этом.

— Понял.

— Ни черта ты не понял, — сказал Стень, и вот тут он всё-таки на меня посмотрел. — Иди домой, давай, темнеет.

Больше мы к этому не возвращались ещё очень долго.

Домой я шёл вечером, по темноте, и разбирал в голове свои варианты.

Получалось вот что — официально мне закрыты: гарнизон, гильдия, уездная школа и вообще любая служба, куда смотрят непосредственно на меры. Пройти туда не представлялось возможным ну никак, если конечно мой папа не скрывает то, что он генерал Гвардии в отставке.

Ученический жетон дают с шестнадцати при мере не ниже двадцати пяти или при поручительстве. Значит, остаётся поручительство, и значит, мне нужен человек с жетоном, который за меня поручится. Такой человек у меня, вообще говоря, уже есть, только он пока про это не знает и, если ему сказать сейчас, просто поржёт надо мной. Хотя, если прям серьёзно попросить, когда я уже достигну каких-никаких результатов в магии…

Королевский смотр — открытый. Туда пускают вообще любого, хоть с одной мерой, но будет он только через восемь с половиной лет.

И, наконец, самое главное — четыре часа на восполнение маны это цифры для взрослого человека. Сейчас мне надо было минимум шесть, именно поэтому я просыпался в четыре, чтобы иметь не только два гарантированных опустошения, но иногда и третье. Это восемь очков в день точно. Восемь тысяч до Серебра, из которых тысяча сто уже есть.

Года три. Может, чуть меньше.

Я шёл по темноте, считал и в какой-то момент поймал себя на том, что настроение у меня, вопреки всему, вполне приличное.

А через месяц Бранко уехал в школу при столичном гарнизоне, в ту самую кадетку.

Провожали его всей деревней, куда торжественнее, чем в своё время Весю. Гужа нанял отдельную телегу, Гужиха ревела, бабы махали платками. Он уезжал в новой рубахе, с деревянным мечом на коленях, и было ему всего семь лет.

Я стоял неподалёку, жевал выданный мне крендель и смотрел, как телега выкатывается за околицу.

Ну и ладно. Ещё посмотрим, куда в конце концов попаду я…

После Мерки Стень перестал надо мной ехидничать.

Совсем перестал, и это было даже как-то неестественно, потому что раньше он подкалывал меня по любому поводу: и что я мою полы аккуратно, как барышня, и что все