Шестимерный - Артём Полевой

— Восемь серебром — это он загнул, любезный, я ж не купец!

Восемь серебром. То есть примерно треть того, что дали за Весю.

Я тогда постоял, послушал и пошёл домой, и никакого особенного чувства у меня не было. Лишь отметил про себя, что даже с тридцатью четырьмя мерами и склонностью к огню тебя никуда не возьмут просто так. Всё равно надо платить.

Мир, в общем-то, везде одинаковый.

Ещё кое-что случилось на третий день после Мерки.

Я шёл от реки, и мне навстречу попался Бранко со своей компанией. Все четверо, как обычно. Я, честно говоря, приготовился к тому, что сейчас будет громкое обсуждение того, как тяжко жить с шестью мерами, и так далее и тому подобное, и мне придётся поворачиваться и идти прочь под гогот мальчишек.

Однако Бранко подошёл, посмотрел на меня сверху вниз и сказал:

— Ты это… не переживай особо, ладно?

Я не сразу понял.

— Чего?

— Ну, шесть мер, бывает такое. У Милоша, вон, тоже восемь, ну он дурачок… Ой, я не хотел тебя обидеть, просто знай — это ведь не конец жизни!

Мы поговорили ещё примерно минут двадцать, и оказалось, что у его друзей есть гораздо более хорошие примеры. У одного из них старший брат с семью мерами даже отправился в авантюристы, правда, помер через год. Меньше чем у меня мер оказалось только у деда Никифора, одного из мальчишек, и тот всю свою жизнь честно проработал плотником, и сейчас, в свои девяносто восемь, спокойно доживает свой век в большой семье и в добром здравии. И пять мер ему ни разу в жизни не мешали.

Через неделю, впрочем, случилась вещь, которая поубавила пыл Бранко — он решил показать ребятам, как он умеет обращаться со своим новым мечом.

Собралось человек десять, включая меня — я стоял в стороне, потому что мне было просто интересно, да и в их компанию я всё-таки не вписался.

Бранко встал посреди двора, взял меч двумя руками, поднял его над головой и рубанул воздух.

И чуть не улетел за ним следом.

Дело в том, что утяжелённый тренировочный меч — это тебе не палка, и если ты рассчитываешь, что махнув им, он не утянет тебя за собой, то серьёзно ошибаешься. Бранко чуть не ухнул вслед за мечом, который, как я заметил, он еле держал, но на ногах всё-таки выстоял.

Со второго раза вышло получше. С третьего он попал по столбу, за что получил нагоняй от вышедшего деда.

М-да, в общем, меня отец за одну ночь на выгоне поставил лучше.

Никакого злорадства я, кстати, не испытывал. Скорее наоборот, мне стало как-то легче: выяснилось, что тридцать четыре меры сами по себе ничего не значат, и что человек с даром, который не работает, — это просто шалопай, пусть и с дорогой палкой.

Вот только он-то ещё начнёт работать. Его в школу отправляют, где он точно прокачается. Ещё посмотрим, какой из него выйдет солдат.

Я хорошо помню пятую ночь после того, как я получил свои шесть мер.

Я сидел на крыльце. Было холодно, типичная весенняя ночь, изо рта шёл пар, а я сидел в одной рубахе и вертел в руке жестянку, которую зачем-то вытащил из-за печки.

Шесть палочек, да и те выбиты неровно — вон, третья съехала вниз.

И вот тут меня наконец накрыло по-настоящему. Я сидел, смотрел на эту железку и вдруг очень ясно увидел, что оказался ровно там же, где и в прошлой жизни.

И там, и здесь одно и то же — вежливый человек с бумагой смотрит в свои цифры и объясняет тебе — не со зла, а по-доброму, — что того, о чём ты мечтаешь ты, мягко говоря, не достоин.

Я ведь помню тот июль. Помню, как стоял в коридоре университета перед списками, и как искал свою фамилию в бюджетном, и как нашёл её в конце концов, но в списках тех, кто прошёл на платное. Мне не хватило четырёх баллов. Четырёх. И тётка в приёмной комиссии, точно такая же честная и доброжелательная, как Тхорн, объяснила мне, что есть заочное, есть колледж, а можно и в следующем году поступить, и что вообще с моими баллами это неплохой результат.

У меня не было денег на платное, а занять было не у кого. Возможно, стоило взять кредит, но после одной истории, как мать одного из моих одноклассников решил "попугать" коллектор и чуть её не убил, я поклялся себе, что никогда не возьму кредит.

Никогда никого не убью, никогда ничего не украду, никогда ничего не возьму в долг — три правила, которые моё детское сознание вывело в приюте, и которые я, уже взрослый, не мог преступить. Конечно, мне и самому непонятно, каким образом ссуда у банка оказалась рядом с двумя библейскими заповедями, но что поделаешь.

Я тогда пошёл работать на склад. Временно, всего на год, чтобы накопить на обучение.

И проработал на складах и в пунктах выдачи до самой смерти.

Причём, что характерно, первые полгода я даже копил. У меня была отдельная карта, на которую я откладывал, и я честно собрал тысяч сорок. А потом сломался ноутбук, потом надо было платить за комнату, потом ещё что-то, и однажды я просто открыл приложение, увидел там четыре тысячи с копейками и понял, что уже год как ничего не откладываю, и ведь даже не заметил, как перестал.

Вот и всё поступление. Никто мне не запрещал, никто меня не обманывал. Просто в какой-то момент я перестал хотеть этого так, как хотел раньше, и даже не заметил.

Вот об этом я и думал, сидя на крыльце. Про то, что я, кажется, единственный человек на свете, который умудрился получить второй шанс, целую новую жизнь с самого начала, — и снова оказался тем, кому вежливо объяснили, что он не проходит. Будь у меня мер столько же, сколько у Бранко, я бы может и к Стеню в ученики навязался. А так старый хрыч только поржёт надо мной.

Жестянку с шестью мерами я сжал в кулаке так, что края впились в ладонь.

А потом за спиной заорал Дорка.

Ему было два месяца. Ползать он, естественно, не мог, но зато мог орать и вертеться, и он выкатился из своей корзины, и теперь лежал рядом с ней на боку, сопел и шевелил руками.

Я его поднял.

Он был тёплый, тяжёлый и какой-то