Шестимерный - Артём Полевой

Один мужик из Гжелиц привёз сына в новых сапогах. Мальчишка в них еле ходил, они были ему велики размера на три, и было понятно, что после сегодняшнего дня их снимут и уберут обратно в сундук, пока их маленький владелец не подрастёт.

Для этих людей это был главный день в жизни ребёнка. День, когда наконец скажут, кем он станет в будущем.

Мерило вынесли из телеги в холщовом мешке, и, пока Тхорн его распаковывал, вокруг стола образовалась такая толпа, что писарю пришлось прикрикнуть.

Штука оказалась совсем не такой, какой я её себе рисовал.

Никакого хрусталя, никаких светящихся камней и рун по ободу. Обычная чаша светлого оттенка, размером с добрый котелок, на трёх коротких ножках. Металл был странный — вроде бы и не серебро, но и не олово, гладкий, чуть тёплого оттенка.

Ничего эффектного. Если бы такую чашу поставили у нас в избе, мать бы спокойно держала бы в ней крупу.

Тхорн поставил её на стол, проверил, ровно ли стоит, и сел рядом. Вид у него был скучающий — не высокомерный, а именно скучающий. Всё-таки, он уже много лет подряд делает одно и то же, так что вряд ли сейчас ждёт от процесса каких-то сюрпризов.

— Начинаем, — сказал он писарю. — По списку.

Процедура оказалась довольно простой.

Ребёнок подходил к столу. Писарь называл его имя и деревню. Тхорн говорил класть ладонь сверху, ребёнок выполнял это, и всё.

Дальше — только счёт. Тхорн считал вслух, ровно, до тридцати, и пока он считал, по ободу чаши одна за другой проступали чёрточки. Тонкие, тёмные, как будто их изнутри выжигали. Сколько успело проступить — столько и мер.

Никакого колдовства. Он не делал пассов, не читал формул, ничего вообще. Сидел, считал и записывал.

Первым шёл мальчишка из Речников.

— …двадцать восемь, двадцать девять, тридцать. Двадцать одна.

Писарь записал. Мать мальчишки выдохнула так, что было слышно в конце очереди. Двадцать одна — это нормально, этот в люди выйдет, не позор и не праздник.

Потом девчонка из Гнилиц — двадцать шесть, и её бабка тут же принялась громко рассказывать соседкам, что у них в роду всегда была сильная кровь.

Потом ещё мальчишка — семнадцать, и его отец сразу помрачнел и увёл сына прочь.

Наши стояли ближе к концу.

Кубарь всё утро делал вид, что ему совершенно всё равно, и при этом слопал с утра два пирога залпом, а он, между прочим, всегда жрёт, когда нервничает.

— Да чего там, — говорил он мне. — Ну намеряют. Мне отец сказал, что если больше двадцати будет, он сам меня из дома выгонит, потому что тогда меня в рекруты первым же годом заберут…

Бранко стоял отдельно, с дедом и матерью, и на нём была новая рубаха. Дед держал руку у него на плече и что-то ему втолковывал вполголоса, а Бранко кивал с таким лицом, будто его сейчас поведут в бой.

Кузихина младшая ревела заранее, ещё в очереди, и её никак не могли успокоить, потому что кто-то из мальчишек постарше рассказал ей, что чаша обжигает руку, и она поверила.

Ждали мы часа три. За это время я успел рассмотреть всё: и как писарь макает перо, и как Тхорн между делом отпивает что-то из своей фляги, и как один мужик из Речников пытался сунуть ему что-то в ладонь, а Тхорн отвёл руку и сказал негромко, что-то, от чего мужик аж побледнел.

Больше этот мужик не подходил.

Кубарь пошёл первым.

Он подошёл к столу вразвалочку, положил руку на чашу и, кажется, забыл как дышать. Тхорн начал считать.

Чёрточки поползли по ободу, и я, стоя в трёх шагах, впервые увидел это вблизи. Они действительно проступали изнутри — сначала чуть темнело пятнышко, потом оно вытягивалось в короткую линию, и всё это без единого звука.

— …двадцать девять, тридцать. Девятнадцать.

Писарь склонился над листом.

— Пиши: не годен к службе, ремесло, — сказал Тхорн.

И уже непосредственно мальчишке:

— Иди, парень, всё.

Кубарь отошёл от стола на два шага, а потом заорал так, что подпрыгнули лошади:

— Пап! Девятнадцать!

Отец его, стоявший у плетня, крепко обнял сына, и заулыбался во всё лицо.

Потом вызвали Бранко.

Он подошёл к столу так, будто на него смотрит не деревня, а как минимум королевский двор — спину держал прямо, а подбородок задрал. Дед за его спиной уже улыбался заранее.

Тхорн начал считать.

И вот на этом счёте вся площадь замолчала.

Потому что чёрточки поползли не так, как у остальных. У Кубаря они появлялись медленно, с натугой, а тут они пошли сплошняком, наскакивая друг на друга, и уже к пятнадцатому счёту обод был исчерчен наполовину.

А потом чаша загудела.

Низко, коротко, будто кто-то тронул толстую струну и сразу прижал её ладонью. Кузихина младшая от неожиданности перестала реветь.

— …двадцать восемь, двадцать девять, тридцать.

Тхорн замолчал и наклонился над чашей.

— Тридцать четыре, — сказал он писарю.

По толпе прошёл гул. Гужа что-то громко объявил соседям.

А Тхорн вдруг поднял руку, и все замолчали.

Он смотрел на обод, и я, привстав на цыпочки, тоже разглядел — три или четыре чёрточки из тридцати четырёх были не тёмные, а красные. Тускло-красные, как остывающий уголёк, и они медленно гасли у меня на глазах.

Первый раз за весь день Тхорн поднял брови. Он полез в сумку, вынул отдельный лист — не тот, на котором писарь вёл общий список, а другой, с печатью в углу, — и стал что-то на нём писать, отдельно и подробно.

— Склонность к огню, — сказал он, не поднимая головы, — Выраженная. В этих местах встречается редко.

Вот тут деревню и прорвало.

Бабы заголосили, мужики полезли поздравлять Гужу, кто-то уже орал, что надо ставить угощение. Староста стоял посреди всего этого багровый от гордости и повторял всем подряд, что в их роду, между прочим, был воевода.

А я стоял в очереди и молился, чтобы было хотя бы не хуже, чем у Кубаря. Ну ёшкин кот, я с самого детства ману продуваю, разве я не заслужил хотя бы там пятнадцати мер?

Правда, я всё равно, чего уж скрывать, надеялся хотя бы на двадцать пять.

— Тишан, сын Дарена, Лоза.

Я подошёл к столу.

Вблизи Тхорн выглядел