Шестимерный - Артём Полевой

— Вот, второго сына мне бог дал. Дай Всевышний, чтобы вырос здоровым.

А ночью я лежал и думал.

Знаете, до того момента вся моя схема была очень простая и очень эгоистичная. Я гоню себя каждое утро, потому что хочу подняться: хочу к Весе в Урмень, хочу на Смотр, хочу перестать быть тем, кого вечно жалеют и считают задохликом. А если сдохну по дороге, то, значит, сдохну, я к этому, если совсем честно, относился довольно спокойно. Мать три года подряд говорила, что такие долго не живут, не догадываясь что я её понимаю, и я, в общем-то, считал, что она вполне может оказаться права, и меня это не особо трогало.

А теперь в доме лежал человек, который будет во мне нуждаться.

И если я однажды не проснусь после очередного опустошения, он останется вот с этим: с матерью, от которой ласкового слова не допросишься, и с отцом, который хотя умеет почти всё на свете, но боится ещё больше всего.

Режим я, конечно, не бросил и даже не сократил.

Но с той ночи я стал есть всё, что дают, до последней крошки. Стал ложиться пораньше. Перестал выжиматься, если с утра ещё тошнило со вчерашнего.

Мелочи вроде бы, ерунда. Просто до этого я себя бездумно тратил, а с той ночи начал беречь, и разница между этими двумя вещами повлияла на моё будущее куда больше, чем я думал.

В марте пришло очередное письмо от Веси, и в нём она первый раз спросила про меня.

Всего одна строчка, между делом: здоров ли Тишан и не болеет ли по-прежнему. Мать прочитала — точнее, ей прочитал Милош, к которому она теперь ходила сама, не дожидаясь общего чтения у колодца, — и вечером спросила:

— Что ей писать-то про тебя?

Я подумал.

— Напиши, что вырос, и что не болею. А что ещё?

Мать посмотрела на меня и как будто хотела что-то сказать, первый раз за долгое время. Но так и не сказала.

Милош под её диктовку выводил письмо часа полтора, а я стоял у него за плечом и смотрел на буквы — не столько чтобы прочесть, сколько чтобы посмотреть, как их пишут. Читать я умел, а писать нет, и это был следующий гештальт, который предстояло закрывать.

* * *

К весне у меня выходило вот что.

Путь магии — Ученик Стали: 1 100 / 8 000

Путь меча — Ученик Меди: 78 / 500

По магии я шёл ровно и предсказуемо: четыре очка за раз, два раза в сутки, и если считать честно, то до Серебра оставалось года три.

А по мечу — стыдно сказать. Семьдесят восемь очков за полгода, и половина из них с той драки на льду и ещё пары похожих. Иначе я даже не знал, как их зарабатывать

Ну ничего. Я и с маной точно так же начинал, возможно, путь найдётся…

А кроме того, впереди у меня был день, до которого оставалось меньше года. Мне уже исполнялось семь, когда приезжала Мерка, а значит, под инспекцию попаду и я.

Про неё в деревне заговорили ещё с осени. Тех, кому в этот раз выпадало быть проинспектированными, было четверо: я, Кубарь, Бранко и Кузихина младшая. И если для всех остальных это был просто день, когда приедет человек из столицы и что-то там померяет, то Бранко к нему готовили с самой осени.

Его кормили отдельно и не давали таскать вёдра, чтобы не надорвался. Гужиха водила его к бабке Ветле — не лечить, а внимательно посмотреть, и бабка, проведя целую церемонию с пожиранием парнем различных трав и корешков, сказала, что мальчик крепкий. Староста уже вслух рассуждал про уездную школу при гарнизоне и про то, во сколько там встанет место.

Кубарь по этому поводу сказал одну очень точную вещь.

— А толку-то от неё, — заявил он, доедая калач, — Ну намеряют тебе сколько-то. И чего? Ты от этого умнее станешь?

— Не стану.

— Вот и я про то же! У меня отец говорит: намеряют мало — и слава богам, значит, в солдаты не заберут, коли набирать рекрутов будут, будешь при лодках всю жизнь.

Я тогда посмеялся вместе с ним, а потом полночи думал об этом.

Я правда боялся, что Мерка показывала конечный потенциал развития. Ну то есть будут у меня какие-нибудь пятнадцать мер, худший из вариантов, и после Подмастерья всё, Система скажет, что предел достигнут. И вот это будет номер — зачем я тогда так рвал пятую точку с самого детства, если всё равно бы рано или поздно к этому уровню пришёл?

Но в любом случае, мерная бирка — это документ. А документ тут играл такое же значение, что и в моём прошлом мире.

По бумаге берут в уездную школу, по ней же дают ученический жетон в гильдии, до шестнадцати лет ученический жетон выдаётся при поручительстве или при мере не ниже двадцати пяти.

Не один год подряд я выжимал себя каждое утро, чтобы однажды отсюда выбраться. И вот приезжал человек, который решал, будет у меня для этого дверь, или придётся пробивать её самому.

Так что готовился я всерьёз: ел, спал, лишний раз не выжимался, чтобы к весне выглядеть не особо серым, хоть на меры это и не влияло никак.

И интересно, получу ли я хотя бы двадцать мер из тех тридцати, что в среднем получает обычный семилетний пацан?

Тхорн приехал снова в конце апреля, когда дороги подсохли настолько, что по ним уже можно было тащить телегу и не увязнуть по самую ось.

На этот раз обоз был побольше — три телеги вместо двух, шестеро верховых, писарь и какой-то мужичок при лошадях. Ехали они уже не к нам, а прямиком ко двору старосты, и Гужа встречал их так, будто к нему пожаловал сам король — с поклонами, с бабами, вынесшими хлеб, и с речью, которую он, судя по всему, репетировал не одну неделю. Тхорн выслушал её всю, вежливо покивал, а потом спросил, где можно поставить стол, и на этом торжественная часть закончилась.

Стол вынесли на площадку у крыльца. Писарь разложил свои листы, придавил их камнями, чтобы не унесло ветром, и тут же начал переписывать всех, кто подходил.

А ребятню свозили в Лозу со всей округи.

Я такого столпотворения у нас отродясь не видел. Народ приехал из Гнилиц, из Гжелиц,