Шестимерный - Артём Полевой

— Понял.

— А теперь дыши.

— Чего дышать-то?

— Дыши, говорю, — сказал отец. — Тебя сейчас бить будут. Ты должен вдыхать и выдыхать воздух без остановки — задержишь в себе хоть на секунду, считай бой ты уже проиграл. Установи чёткий ритм, понял?

Только я начал вдыхать и выдыхать…

Как он ударил меня палкой по рёбрам.

Не сильно — это я понял уже потом. Но воздух из меня вышел весь, я согнулся и минуты полторы просто хрипел.

— Вот те и раз, — сказал он, дождавшись, пока я разогнусь, — Дырявый у тебя ритм. Давай ещё раз.

Второй удар пришёл в то же самое место, но я был готов, заблокировав его своей палкой. Однако уже после второго удара я снова почувствовал, как дыхание меня подводит. Да что за бред, а? Неужели дышать всегда было так сложно?

— Коротко надо дышать, — сказал отец. — Раз-два, раз-два. Понял?

— Ага…

— Ну молодец. Ещё раз.

К десятому удару я наконец понял, как это делается. К двадцатому уже держался нормально, войдя в ритм, и он начал бить чаще.

Вот что интересно: бить отец меня так и не учил.

Не показал ни одного удара, ни одного пируэта. На тренировке было всего три вещи, и все три были про то, как не умереть.

Как правильно стоять, чтобы держаться на ногах и не заваливаться, как дышать, когда бьют, чтобы не поплыть после третьего удара, и как правильно падать.

— Падаешь всегда боком, — говорил он, поднимая меня за шкирку в очередной раз. — Руку под себя не подставляй, сломаешь. Голову подбираешь вот так, понял? Береги её. И перекатывайся сразу, потому что второй удар всегда идёт в лежачего. Давай ещё раз.

Он сбил меня с ног ровно двадцать раз. На двадцать первый я поднялся до колена, но оно меня не удержало, и я сел обратно.

Отец постоял надо мной, потом сел рядом на мокрую траву.

Мы посидели молча. У меня всё гудело, правая рука не разгибалась, но я был счастлив.

— Ну хорошо, — сказал он наконец. — Вот и всё.

— В смысле — всё?

— Всё, чему я тебя научу.

Я не понял. Реально не понял в первую секунду, решил, что он про сегодняшний вечер.

— Ну, тогда до завтра?

— Нет, Тиш. Совсем всё. Может, через несколько лет ещё пару приёмов покажу, но на этом всё.

Я сидел на траве и смотрел на него снизу вверх.

— Почему это?

Он долго молчал, и я уже думал, что он сейчас встанет и уйдёт.

— Потому что завтра ты захочешь ещё, — сказал он. — А послезавтра ещё больше. А через три года тренировок будешь просить у меня меч, и я тебе его дам, потому что не смогу отказать. А ещё через пять лет ты пойдёшь в Брод и возьмёшь себе жетон.

— Ну и что? Разве это плохо?

— Плохо то, что потом мне придётся присутствовать на похоронах собственного сына.

Смотрел он при этом не на меня, а куда-то в темноту, на дальний край выпаса.

— Я уже один раз стоял и смотрел, как хоронят дорогих мне людей, которых я обучил мечу, — сказал он. — Вот и всё, что мне это в итоге дало. Я не хочу стоять и смотреть, как хоронят пятого, если им будешь ты. После этого я уже не выдержу. У тебя уже поставлен удар, если хочешь — тренируйся сам. Дойдёшь до уровня, когда мальчишки будут тебе не страшны. Но если тебя буду тренировать я, то ты станешь слишком сильным. Живи спокойную и мирную жизнь, Тиш. Не надо оно тебе.

Я хотел было сказать, что не пойду ни в какие авантюристы, но не стал, потому что это была бы ложь, а врать ему мне почему-то совсем не хотелось.

И вот тут случилась одна очень странная штука, которую я потом долго крутил в голове.

Я не обиделся.

Понимаете, обида всегда была моим единственным способом реагировать на отказ. Двадцать пять лет подряд одно и то же — мне говорят "нет", я молча киваю, а внутри всё сворачивается в тугой злой комок, и я потом целую неделю прокручиваю, какой я хороший и несправедливо обиженный и какие они все гниды. Так было в детдоме, в колледже, на работе, вообще везде.

А тут я сидел на холодной траве, отбитый с головы до ног, и обида ко мне не приходила. Вместо неё в голове было очень спокойное и деловитое — ладно, значит, надо будет действовать как-то иначе.

Отец ведь не жадный и не считает меня бестолковым. Он просто до смерти боится, и я его понимаю. Похорони я четверых товарищей, вообще запретил бы своему сыну и думать о мече. А он вот даже дал мне азы, чтобы от лохов отбиваться.

— Пап.

— М?

— А палку эту можно себе оставить? Больно на меч похожа.

Он посмотрел на меня, и в темноте я не разглядел лица, но по голосу понял, что он усмехнулся.

— Оставь, чего уж. Только матери не рассказывай, где взял.

Домой я приполз через час, успев продуть ману, и лёг лицом вниз на свою кровать, потому что на спину было больно.

И тут развернулась строка. Новая — такой я ещё ни разу не видел.

Условие выполнено: принят и удержан бой против превосходящего противника.

Открыт второй путь.

Путь меча — Ученик Меди

Очки Клинка: 0 / 500

Опять пять сотен.

Хм, а эти же очки в магии я тащил три с половиной года. Да и потенциальный учитель меча оборвался — после того, как отец мне раскрылся, что смерти его товарищей висят на нём мертвым грузом, мне было даже неудобно упрашивать его обучать меня.

Ну и фиг с ним, с мечом. Я магию пока прокачиваю, мне этого хватает. Может потом как-нибудь Стень меня обучит — подумал я перед тем, как заснуть.

* * *

Дальше была зима, и ничего особенного за декабрь и январь не случилось, если не считать того, что я стал вставать ещё на час раньше.

Утро у меня теперь выглядело так: опустошение, отлежаться, потом палка. Я отрабатывал простейший удар сверху вниз. Сто раз одно и то же движение, потом ещё столько же.

Очки Клинка капали по одному и редко, раза три в неделю, и я довольно быстро понял, за что именно. За махание палкой у сарая они тоже давались, но гораздо больше я их получал, когда спарринговал с кем-нибудь.