Шестимерный - Артём Полевой
За вечер я вывел весь алфавит по нескольку раз, за неделю писал уже разборчиво, хоть и криво, а через месяц Стень с ворчанием усадил меня переписывать набело часть журнала. Двадцать листов я переписал и не сделал ни единой ошибки.
Он потом ещё долго на меня косился и один раз даже спросил, не подкидыш ли я какой-нибудь дворянский. Я ответил, что если и подкидыш, то я не в курсе.
А одним вечером, когда я вернулся домой после чудесного шоу, где маг гарнизона устроил для деревенских фейерверк, и я, закрыв глаза, угадывал, что за стихия сейчас полетит, я увидел перед глазами вот такое сообщение:
Обнаружена новая пассивная способность.
Чутьё стихий I — распознавание стихийной природы чужого истечения.
И дальше:
Опустошение.
Очки Пути: +4
Путь магии — Ученик Стали: 5 900 / 8 000
Путь меча — Ученик Меди: 180 / 500
Пять тысяч девятьсот. За полтора года после перехода на ступень — вполне себе неплохо, особенно если учесть, что тело моё подросло и я теперь спокойно делаю два полных опустошения в сутки, а иногда, если хорошо поем, вытягиваю и третье.
А вот третья строчка меня уложила намертво.
Сродство.
Стихия: Молния — 71 %.
Прочие: ниже порога определения.
Формирование недоступно. Требуемый резерв: Ученик Золота.
Эту строчку я прочитал раз тридцать, не меньше.
Молния.
Просто очуметь. Конечно, в этом мире любой человек мог изучать любую стихию, но предрасположенность показывала, в какой из них можно добиться величайшего мастерства.
И Молния была довольно редкой стихией. Самыми популярными были Огонь и Вода, за ними менее частые Земля и Воздух, дальше довольно редкие Лёд и Молния, ну и совсем редчайшие Свет и Тьма.
Правда, дальше шла вторая половина, и она мне сразу подпортила всё удовольствие.
Требуемый уровень для получения способностей стихии — Ученик Золота.
Я сидел на лавке, считал в уме и в какой-то момент даже засмеялся, только уже совсем не весело. У меня сейчас Сталь, до Серебра восемь тысяч, из которых я прошёл пять девятьсот, а дальше от Серебра до Золота будет тридцать две тысячи, если каждый раз требуется в четыре раза больше.
Ну да ладно, как-нибудь дойдём. В конце концов, уже через год начнутся тренировки со Стенем, и надеюсь, хотя бы простые задания для гильдии я смогу выполнять…
* * *
Письмо от Веси пришло в конце лета.
Ей было уже тринадцать, шёл третий год её учёбы, и почерк изменился настолько, что я, увидев лист, сначала решил, что письмо вообще не от неё. Ровные строчки, одинаковый наклон, ни единой кляксы и ни одной буквы, вылезшей за поля — письмо будто от настоящей дворянки.
Читать я к тому времени мог уже сам, и Милоша звать не пришлось, но мать всё равно попросила читать вслух, и я читал.
Слов там было много, а тепла мало.
Она писала про наставника, отца Гримберта, который ведёт у них теорию и то, что он строг, но справедлив. Писала про храмовую практику, куда их водят с прошлой осени — они принимают больных в Глухове, так назывался район трущоб в столице, и она уже сама, без всякого присмотра, закрывает резаные раны и вправляет суставы. Про то, что в столице зимой топят углём, а не древесиной. И про то, что в школе она подружилась с девочкой, мама которой занимает важный пост в администрации, и что вообще, к ней, то есть Весе, тут отношение какое-то особенное, из-за её редчайшей Стихии.
Потом она спрашивала, здорова ли мать, — и спрашивала не просто "как вы там", а именно так, отдельным аккуратным вопросом.
Про меня она тоже спросила и тут же добавила своё, живое, чего в остальном письме не было ни строчки:
А ты, Тиша, не расстраивайся из-за своих мер. У нас тут в классе есть мальчик, Юранд, у него всего восемнадцать мер, а учится он лучше всех, и отец Гримберт хвалит его чаще прочих. Так что это ещё ровным счётом ничего не значит.
Значит, мать ей всё-таки написала. Написала, что у младшего вышло маловато, но сколько именно — говорить не стала, иначе бы она не стала упоминать парня, у которого мер в три раза больше, чем у меня.
А подписалась Веся полным столичным именем: Весняна Лозовская. С фамилией, которых у нас в деревне отродясь никто не носил.
Мать дочитала до конца, аккуратно положила лист на стол и сказала:
— Пойду корову подою.
Корову она доила полтора часа.
А я сел писать ответ — первый раз в жизни сам, своей рукой, на куске бумаги, который выпросил у Стеня.
И меня, что называется, прорвало.
Понимаете, за две жизни у меня не было ни единого человека, которому я хоть что-нибудь про себя рассказывал. В детдоме нельзя, потому что расскажешь — и это же тебе при всех припомнят через неделю. На работе некому и незачем. Серёга, конечно, был, но с Серёгой мы не поднимали очень много тем. Увы, чем дальше шло время, тем меньше он мог рассказать о себе, и тем реже мы встречались.
А тут — моя родная сестра, которой я могу рассказать что угодно.
Написал я четыре страницы.
Про Дорку рассказал — как он родился, как я всю ночь бегал за повитухой в Гжелицы, какой он крикливый и как смешно хохочет, если скорчить ему смешную рожицу. Про Стеня — что познакомился с одноруким мужиком из гильдии, мою у него полы и читаю разные бумаги, и что он рассказывает мне много интересного. Про рогача и про то, как отец вышел с рогатиной и положил его за девять секунд, а вся деревня стояла и молчала. Про то, что непосредственно выучился писать, и вот, смотри, пишу же.
Ну и, разумеется, про Мерку.
Написал честно, как есть: шесть мер, не годен к службе, к обучению не рекомендован, и теперь по всей деревне меня зовут Шестимерным. И добавил, что мне на это, в общем-то, плевать, потому что бумага бумагой, а я всё равно добьюсь, чего хочу.
Дописал и дал высохнуть, и положил на стол, чтобы