Рассказы - Тим Каррэн

Да уж, он знал.

Когда он проходил сквозь толпу, все наперебой рассыпались перед ним в любезностях, едва не теряя голову от одного его присутствия. К нему прикасались, словно это могло принести удачу. Фермеры обещали копчёные окорока и бекон, свежие яйца и откормленных кур, помидоры, капусту и картофель. Мастера напрашивались поработать у него в доме. Хозяйки хотели печь ему пироги и свежий хлеб. Тлеющие отчаянием глаза одиноких женщин — и некоторых не таких уж одиноких — предлагали совсем иное. Казалось, все разом лезут к нему, точно щенки, выпрашивающие лакомство.

От этого у него кружилась голова. Неужели они не знали, неужели не могли понять, что он ничего не решает? Всё дело в псе, в этом проклятом псе. Власть принадлежала ему — или тому, что разрослось внутри него, словно раковая опухоль. Только ему.

Рэд вышел перед толпой. Двигался он не беспечно, как довольная собака, а бесшумно и крадучись, как сверххищник. К тому времени все умолкли. Никто не смел привлекать к себе внимание.

Рэд. Проклятый Рэд.

При мысли о том, каким тот был прежде, глаза Джорджа заволокло влагой, а в груди появилась слабость. Весёлый, прыгучий, забавный пёс, любивший всех и вся. Сколько чудесных дней они провели на рыбалке, валяясь у журчащих ручьёв и жуя салями с сыром. Рэд обожал вяленую говядину и питал слабость к острому чеддеру.

Но тот Рэд умер.

На его место пришло чудовище.

Джордж перевёл взгляд с облака, которое теперь вращалось быстрее и словно пульсировало, на Рэда, стоявшего рядом. От пса волнами расходился смертоносный, невозможный жар.

Кто на этот раз, Рэд? Кого ты хочешь в жертву?

Мысль лишь промелькнула у него в голове, но Рэд, видимо, уловил её и посмотрел на Джорджа так, как паук, должно быть, смотрит на муху, прежде чем высосать из неё кровь. Мозг Джорджа захлестнул поток образов — сплошной шквал. Его замутило, голова пошла кругом, охватило какое-то неприятное, почти хмельное возбуждение. Он увидел лица тех, кто вошёл в облако, увидел, какими они становились после выбора: оцепеневшими, словно резиновыми, пустыми, будто их личности стёрли подчистую. Мими Лакасс, Джефф Причли, Дороти Рейя, Нил Штрохайм, Таб Макгилл и все остальные.

Затем в сознании возник Фрэнни Свайссер. Фрэнни решил, что пёс — зло и с ним нужно что-то сделать: напал на Рэда с монтировкой. Никто точно не знал, что тот с ним сотворил, но после этого Фрэнни целую неделю бродил по городу, словно манекен, пуская слюни и ничего не соображая, всё ещё сжимая монтировку, мочась и испражняясь под себя. Глаза его затянуло мутью, точно матовое стекло. Когда Рэд наконец отправил его в облако, все испытали облегчение.

— Рэд, — услышал Джордж собственный задыхающийся голос. — Рэд…

И вдруг он понял. Понял, кого выбрали на этот раз. Это знание вспыхнуло в голове; адреналин ударил в живот, его затошнило и затрясло. Он никогда не узнает, что произошло с Рэдом в этом грёбаном облаке, как тот изменился, мутировал и превратился в чудовищное существо. Никогда не поймёт и того, что теперь связывало Рэда с облаком.

Но одно он знал точно: на этот раз Рэд хотел самого страшного из возможных. Перед мысленным взором одно за другим проплыли лица горожан, и Джордж отшатнулся, охваченный отвращением.

— Нет, — сказал он. — Нет, Рэд. Ты не можешь… этого сделать.

Он едва держался на ногах, мир кружился вокруг. Рэд наблюдал за ним с язвительным весельем; в его глумливом взгляде полыхала первобытная ярость.

— Что такое, Джордж? — наконец спросил Билли К., больше не в силах терпеть. — Кого он хочет?

Джордж попытался сглотнуть, но не смог.

— На этот раз он хочет всех нас.

Толпу охватила паника. Матери и отцы прижали к себе детей. Братья обнимали сестёр. Бабушки и дедушки встали впереди, словно могли собственными телами заслонить остальных от надвигающегося ужаса. Раздавались шёпот, рыдания, ругань и угрозы расправиться не только с Рэдом, но и с Джорджем.

Однако никто не двинулся с места.

Не осмелился.

Все понимали — и совершенно справедливо, — что первый, кто не выдержит и побежит, немедленно станет мишенью для злобы Рэда. Пёс показательно с ним расправится. Возможно, он собирался сделать пример из них всех, но никто не хотел быть первым.

Теперь Рэд внимательно следил за ними, ожидая, когда они выстроятся в очередь. А если не выстроятся — что ж, у него имелись способы их заставить.

— Пожалуйста, Джордж, — хныкала Дарлин. — Останови его. О Господи, заставь его прекратить.

Джордж смотрел на лица людей, которых знал, любил, с которыми дружил, — даже на тех, кого терпеть не мог и с кем не желал иметь ничего общего. Они всё равно оставались людьми, и он чувствовал их боль, их безнадёжность. Но глубже и мучительнее всего его ранили дети. Они ничего не понимали. Они плакали вместе с родителями — наверное, так же плакали дети, когда их увозили в Освенцим, Берген-Бельзен или в одно из тех страшных мест.

Нет. Всё закончится здесь.

Это грёбаное безумие прекратится, даже если ему придётся собственными руками свернуть Рэду шею.

Рэд почувствовал, что творится у него в голове, и взглянул на Джорджа с едва скрываемым презрением, давая понять: неповиновения он не потерпит.

Джордж встал между псом и толпой. Он чувствовал, как жар ярости Рэда нарастает у него в голове. Острые вспышки боли пронзали мозг, заставляя морщиться. Но он не отступил.

— Нет, Рэд. Я тебе не позволю. Слышишь? Не позволю.

На мгновение в глазах пса словно что-то растаяло, и Джордж увидел прежнего Рэда — доброго Рэда, своего милого старого друга, которого не видел уже так давно. Но видение исчезло, сменившись ухмыляющейся, злобной силой.

Солнце померкло, словно кто-то убавил его яркость. Небо заполнили раздутые, уродливые серые тучи. За считаные секунды температура упала почти на семнадцать градусов. То, что облако и его воплощение — Рэд — дали людям, теперь отнималось. Толпу сковала стальная тишина. Люди дрожали, но не произносили ни слова, пока знакомый им мир балансировал на краю гибели.

Рэд уставился на Джорджа, но тот не шевельнулся и уж точно не отступил.

Странный, зловещий полумрак отбрасывал на землю чудовищно искажённую тень пса — перекрученную змеевидную фигуру, которая скользила и извивалась чёрными петлями и, вероятно, выдавала его истинную природу: хладнокровное существо, поселившееся в собачьей туше. Отбрасываемая им тень не просто жила — она была дьявольски объёмной, раздувалась, словно насосавшаяся крови пиявка. Чёрная, сочащаяся червеобразная масса ползла по траве, расширяясь