Рассказы - Тим Каррэн

Когда оно поползло к нему, Джордж коротко и резко вскрикнул, попятился и шлёпнулся на задницу. Рэд сделал шаг-другой вперёд. Глаза его стали красно-лиловыми, как воспалённые раны. Из них стекали жёлтые серозные слёзы, а губы оттянулись назад, обнажая неестественно удлинившиеся клыки.

Толпа отпрянула, а Рэд навис над бывшим хозяином, рассматривая его с холодной, смертоносной сосредоточенностью. От его взгляда у Джорджа всё внутри корчилось. Казалось, кровь закипает, а череп набит льдом.

Он способен творить всякое, сказал ему внутренний голос. Вещи пострашнее всего, что ты можешь вообразить. Он может показать тебе то, что показал Фрэнни Свайссеру.

Но Джордж почему-то знал: Рэд этого не сделает. Будто внезапный бунт Джорджа его забавлял.

Обдав Джорджа смрадным дыханием, Рэд лизнул его в лицо. Язык был точно холодный ломоть печени. Джордж закричал — не смог сдержаться, — и пёс будто ухмыльнулся, довольный тем, что добился именно такой реакции.

Рэд отступил, а чьи-то руки помогли Джорджу подняться. Пёс заходил перед толпой туда-сюда, издавая низкое гортанное шипение. Круп был приподнят, шерсть стояла дыбом острыми иглами. Под нею плоть словно шевелилась жадными волнами, мерзко ходила ходуном, будто то, что сидело внутри, рвалось наружу.

Толпа содрогалась от страха: люди стонали, судорожно хватали ртом воздух, скулили или плакали в голос. Ядовитая сила взгляда Рэда удерживала их, не позволяя отвести глаза. Он двигался покачивающейся, бескостной походкой — туда-сюда, туда-сюда, словно карманные часы на цепочке, завораживая и околдовывая их. Джордж видел, как их взгляды в точности следуют за его движениями — как котёнок следит за игрушкой на верёвочке, которую раскачивают перед ним из стороны в сторону.

Он их гипнотизировал, понял Джордж. Каким-то образом завораживал. Он владел ими, и вырваться из-под этой власти было невозможно.

Но Джорджа она почему-то не касалась. И он не отступал, стоя между жителями Портерфилда и адским демоном, который их мучил.

— Ты их не заберёшь, Рэд. Я этого не позволю, — сказал он, приближаясь к псу. — Хочешь отправить кого-нибудь в облако — отправь меня. Слышишь, грёбаная дворняга? Меня отправь.

Рэд перестал раскачиваться. Застыл.

На одно мгновение он выглядел совершенно растерянным — как мог бы выглядеть кот, если бы мышь перед смертью показала ему средний палец. Для чудовища, жившего внутри него, столь открытое неповиновение было немыслимым, возможно даже ошеломляющим.

Он зарычал.

Глаза вспыхнули.

Из пасти свисала чёрная слизь.

И всё же он не прикончил Джорджа и не сделал из него назидательный пример. Казалось, по какой-то причине он просто не мог этого сделать, и оттого впал в исступление — взвизгивал и тявкал, дрожал и корчился.

Потом остановился.

Сел.

И облако, до сих пор неподвижно висевшее над холмом, поплыло вперёд. Раз они не шли к нему, оно само шло к ним.

Оно поглотило их, и они ничего, ровным счётом ничего не могли с этим поделать. Накрыло, словно морской туман, — жёлтое, искрящееся, клубящееся. Всосало в себя весь мир и само стало миром. Теперь все узнают, что произошло с остальными.

Джордж стоял, глядя на пса, который теперь застыл настолько неподвижно, будто издох, был набит опилками и выставлен чучелом. Вокруг всё расплылось в недрах облака, извивались туманные щупальца. Люди в толпе казались призраками.

А потом они закричали.

Джордж видел их — выпученные глаза, содрогающиеся тела, вставшие дыбом волосы. В облаке таилась холодная энергия, и теперь она была направлена на них. Что бы это ни было, он чувствовал, как оно ползёт по коже, словно статическое электричество. А затем крики превратились в чудовищный, какофонический вой — вопль невыносимой боли, — и Джордж увидел почему.

Люди парили в воздухе.

Сила тяжести исчезла, и они взмыли вверх, дёргая ногами и размахивая руками, болтаясь, точно марионетки. Их вопли стали пронзительными, когда они начали вращаться, как само облако, — круг за кругом в закручивающемся вихре, всё быстрее и быстрее. И пока они кружились, а их визг становился всё безумнее, начало происходить самое страшное и омерзительное: люди распадались на части.

В буквальном смысле.

Руки вырывало из суставов, ноги отделялись от тазов, головы слетали с шей.

Джордж находился, так сказать, в самом центре бури. Он ощущал напряжение поля, которое удерживало их и разрывало на части, как жестокие мальчишки отрывают мухам крылья или паукам-сенокосцам ноги. Люди превратились в бешеный водоворот, засасывающую воронку из частей тел.

Джордж стоял на дрожащих, точно резиновых ногах, разинув рот. Беззвучный крик ужаса рвался в его сознании, пока конечности и туловища кружили вокруг, захваченные мерзкой силой притяжения, словно планеты на орбитах вокруг солнца.

И солнцем был Рэд.

Он был эпицентром.

Кровавый туман кружился вместе с конечностями и головами; в нём поблёскивали, точно красные бусины, отдельные капли. Но самым ужасным было то, что люди не умерли. Должны были умереть — но не умерли. Мимо пронеслась всё ещё кричащая голова Молли. Вопила Дарлин. Голова Билли К. гналась за собственным туловищем. Оторванные конечности по-прежнему содрогались, кисти скребли и хватали воздух, словно всё ещё были соединены с телами, рты молили о помощи.

И там были не только те, кто попал сюда сейчас. Джордж увидел головы Джеффа Причли, Таба Макгилла, Нила Штрохайма — всех до единого, — захваченные этим жутким водоворотом останков, снова и снова вращавшимся вокруг него.

Это был лимб. Они не жили и не умирали, не двигались ни вперёд, ни назад, а оставались в этом чистилище, застыв в самом мгновении своей смерти, — и так должно было продолжаться во веки веков.

Рэд всё ещё не двигался.

С огромным трудом Джордж понял, что сам ещё может пошевелиться. Будто пробирался навстречу ураганному ветру. Он протянул руку в силовое поле, и его едва не оторвало от земли, но пальцы коснулись холодной глины проносившихся мимо лиц. К нему тянулись руки. Головы молили о смерти. Пузыри крови разбивались о его лицо и руки.

Но он знал, что должен сделать.

Сознание сворачивалось внутрь себя, мысли путались и разлетались, рассудок растворялся. Лишь инстинкт заставлял его двигаться дальше, толкая к последней цели в его жизни — той, что принесёт освобождение измученным душам вокруг. Когда мимо пронеслась рука Фрэнни Свайссера, пальцы всё ещё сжимали монтировку, как в ту последнюю неделю его жизни. Джордж ухватился за запястье и вырвал руку из вихря. Она была чудовищно холодной. Упав на землю, почти сразу начала разлагаться и рассыпаться.

Джордж подхватил монтировку и пошёл завершить то, что начал Фрэнни. Исполненный такой муки, что разум буквально не мог её