Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Сказание о Белькультасси и Обществе Ахалдан представляет собой движение снизу вверх: Белькультасси — просто серьезный человек, который нашел свой путь и последовательно делился своими прозрениями с другими. Есть и другое сказание, на изложение которого требуется три главы, — о «Посланце Свыше» по имени Ашиата Шеемаш, который, в отличие от него, представляет собой инициативу свыше, призванную помочь человечеству 24. И вновь эта история слишком обширна, чтобы охватить ее целиком. Достаточно сказать, что, прибыв на нашу планету с неотложной миссией и не видя ясного пути вперед, Ашиата Шеемаш налагает на себя длительное аскетическое уединение, чтобы размышлять с предельной ясностью. Он осознает, что вера, надежда и любовь — те человеческие импульсы, на которые полагались прежние Посланцы Свыше, — истончились и подверглись порче. Они больше не могли служить опорой. Но он приходит к пониманию, что один многообещающий фактор остался нетронутым, давно погребенным в глубинах человеческой природы и укрытым от всякого вреда: совесть. Именно этому он и станет учить: Объективной Совести, воскрешению совести из почти безгласной тьмы и возвращению ей руководящей роли в индивидуальной и общественной жизни. Все остальное могло последовать за этим; тогда вера, надежда и любовь также обрели бы свое место и целостность. Божественный импульс Объективной Совести, как понимает его Ашиата Шеемаш, — это не просто восстановленное, обостренное чувство правильного и неправильного. Это свет, способный пронизать все сущее новой осознанностью.
Ашиата Шеемаш начинает с обучения очень узкого круга посвященных; те, в свою очередь, учат других. Расширяющийся круг со временем оказывает влияние на все общество того места и времени — не то чтобы каждый понимал или практиковал то, чему он учит, но почти каждый испытывает уважение как к самому учению, так и к тем, кто умело передает то, что Вельзевул описывает как «обновления Ашиаты». Это не было совершенно новым учением; в этом и не было необходимости — элементы традиции были здравыми, их требовалось лишь переосмыслить, переоценить и привести в движение. «В то время все принципы Бытия тамошних посвященных существ были обновлены Пресвятым Ашиатой Шеемашем и впоследствии стали называться „обновлениями Ашиаты“». Много страниц назад я упоминал о том значении, какое Гурджиев придавал понятию обновления по мере того, как истинные учения проходят сквозь время и меняющиеся обстоятельства. Полагаю, он хотел, чтобы его учение понимали именно в этом свете: не как отход, а как возвращение к тому, что всегда было истинным, — переосмысленному, упорядоченному заново, прочно связанному с практикой, поддерживаемому вневременными средствами беседы, медитации, танца, музыки и ремесел повседневной жизни, от кулинарии до резьбы по дереву. Обновления Гурджиева напоминают обновления Ашиаты.
В третьей главе, посвященной Ашиате Шеемашу, Гурджиев скрупулезно описывает «разрушение всех пресвятых трудов Ашиаты Шеемаша» красноречивым демагогом Лентрохамсанином — в чьем имени, вероятно, угадываются Ленин и Троцкий. Некоторым читателям, хорошо знающим «Рассказы», трудно остановиться на каком-то одном понимании величественной и в конечном счете трагической хроники об Ашиате Шеемаше. Является ли она поучительным вымыслом или, быть может, пророчеством о том, что еще может произойти, — с предостережением о необходимости защиты от противников? Или это подлинная история, которую Гурджиев каким-то образом извлек из скрытой памяти мира? Отражает ли она — пусть и не настаивая на этом, — то, как Гурджиев смотрел на собственное учение? Ясно одно: подобно сказанию о Белькультасси и Обществе Ахалдан, она касается зарождения совместной внутренней работы — сначала в малом кругу, затем во все расширяющемся, — и постепенной трансформации общества к более здравому и разумному, более устойчивому состоянию.
Значительная часть знания, которое Вельзевул передаёт своему внуку, — богатство историй и более трудных вопросов, включая историю Бога, — изложена поразительно длинными предложениями и свойственным только ему словарным запасом. Длинные предложения позволяют ему подробно описывать множество черт того или иного человеческого свойства либо космического обстоятельства, ничего не упуская. Вельзевул словно постоянно призывает нас вглядываться пристальнее, упорно искать под поверхностью хитросплетения, управляющие человеческой психикой, обществом и окружающим миром в целом, — говорит нам, что мы ничего не постигнем до конца, не упражняя внимание так же, как это делает он. Язык, построенный таким образом, становится упражнением во внимании как для читателей наедине с книгой, так и при чтении вслух, которое остаётся традицией в гурджиевских домах со времён Приере (Prieuré), когда «Рассказы» ещё только создавались.
Словарный запас Вельзевула — другое дело. Он употребляет множество слов и выражений, которых прежде никто не слышал. Мы уже встречались с его уникальным употреблением слова «бытие» в роли прилагательного: бытийное существование, бытийная обязанность, бытийное ментирование, бытийный Разум — и есть другие. Гурджиев ясно даёт понять, что стремится обращаться не просто к повседневному уму своего читателя, но и к слою, расположенному гораздо глубже, который он называет подсознанием: более близкому к истинному чувству и постижениям, более близкому к тому, кем человек является на самом деле. Использование им слова «бытие» в роли прилагательного служит постоянным напоминанием о двух жизнях внутри нас:
шаблонном поверхностном сознании, сфере информации и отклика, и подлинной глубине, где истинный Разум может расти и совершенствоваться на протяжении всей жизни, где долг, а также любовь признаются бескомпромиссно и претворяются в действие. Бытие снова и снова возвращает нас к целостности человеческой природы, к возможности укоренения мысли, чувства и действия в глубине нас самих. Родственный термин в лексиконе Вельзевула: «общее присутствие». Используемый на протяжении всей книги, он служит ещё одним напоминанием о нашем возможном единстве и цельности, о достоинстве человеческого присутствия в его более полном развитии: осознающего, чуткого, пытливого, ведомого здравыми ценностями, способного к мягкому или решительному действию, свободного, но не отстранённого. «Рассказы Вельзевула» — это двенадцатисотстраничный довод в пользу порядочности и преданности.
К этим употреблениям, основанным на знакомых словах, добавьте множество незнакомых терминов, вокруг которых Вельзевул строит своё описание космогенеза, космоса, местной истории планеты Земля, а также человеческой природы и общества. Термин «Солиооненсиус» обозначает периодическое напряжение в солнечной системе, на которое человеческие существа могут реагировать двумя радикально различными путями: возбуждением и насилием либо обращением к самим себе с тоской по более пробуждённому состоянию бытия. Существует ли такое явление на самом деле?