Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
«...космический закон Солиооненсиуса. Прежде всего тебе должно быть сказано, что все трёхмозгные существа, на какой бы планете они ни возникали и какое бы внешнее покрытие ни получали, всегда с нетерпением и радостью ожидают проявлений действия этого закона — подобно тому как твои любимцы ждут своих праздников „Пасхи“, „Байрама“, „Задика“, „Рамадана“, „··- ¡alana“ и других. Единственная разница состоит в том, что твои любимцы ждут этих своих праздников с нетерпением потому, что в эти „святодни“ у них вошло в обычай позволять себе быть более „весёлыми“ и свободно „выпивать“, тогда как существа других планет ожидают действия Солиооненсиуса с нетерпением потому, что благодаря ему потребность в эволюционировании, в смысле обретения ими Объективного Разума, возрастает в них сама собой....
«„Напряжение“ на всех планетах воздействует... на общее присутствие всех существ, возникающих и плодящихся на них, неизменно порождая в этих существах, помимо желаний и намерений, которых они не осознают, чувство, называемое „священным Иаболиоо-носаром“, или, как сказали бы твои любимцы, чувство религиозности, а именно то „бытийное чувство“, которое временами проявляется в желании и стремлении к... более быстрому самосовершенствованию в смысле Объективного Разума 25».
Таков Вельзевул. Пусть в сколь угодно малой степени, но теперь мы можем считать себя посвящёнными; мы соприкоснулись с его миром и голосом. Несколько трудный, иной, непривычный — и расширяющий, безмерно расширяющий. В сущности, мы едва ли имеем право жаловаться на трудную литературу в эпоху Хайдеггера, Витгенштейна и «Поминок по Финнегану» Джеймса Джойса — в эпоху, когда до нас дошёл изысканно сложный текст китайской «Книги перемен» («И цзин»), и в эпоху неоднократных попыток перевести на западные языки поразительно сложный дзэнский шедевр Догэна XIII века — «Сёбогэндзо». Для духовной традиции большая удача — иметь в качестве отправной точки и точки возвращения по-настоящему объёмную, временами трудную и безмерно глубокую книгу. Подобные труды не оставляют в покое: в них всегда найдётся что-то ещё, что предстоит понять, над чем поразмыслить и что соотнести с собственным жизненным опытом — как бы неуклюже или ярко это ни получалось. «Рассказы Вельзевула» принадлежат к этому узкому кругу; это неисчерпаемый океан повествования и мысли — и вкус к ним вырабатывается со временем, благодаря внимательному чтению, когда постепенно обживаешь вселенную Вельзевула и находишь её вполне приемлемой, полной света и скорби.
Глава 10. «Кода»
Когда моя дочь и её кузены были маленькими, они вместе проводили праздничные зимние каникулы. Из года в год их всех укладывали в одной спальне — в моей памяти теснятся дети и кровати, — и с непреклонной волей детства они ожидали великолепного развлечения перед окончанием дня. Меня это устраивало: была книга, с которой мне хотелось их познакомить, — «Обезьяна» Артура Уэйли, его великолепная версия шедевра китайской литературы шестнадцатого века, «Путешествия на Запад» 1 У Чэнъэня. Разумеется, я читал её вслух, и внимающая тишина, перемежаемая смехом, окутывала всех нас. Эта книга — литература как эликсир. Её богатство воображения каждый вечер оставляло нас затаившими дыхание и заворожёнными.
Один из главных персонажей в маленькой труппе паломников из этой книги, ищущих священные писания «на Западе» — в Индии, — это Обезьяна, прирождённый смутьян с озорным умом и поразительным могуществом. На протяжении всей книги звучит рефрен: «Плохая, плохая обезьяна!» С железной логикой дети без колебаний применяли его к себе. Они признавали свою неспособность удержаться от шалостей и — «Плохая, плохая обезьяна!» — прощали себя.
У Обезьяны есть дубинка: временами огромная — грозное оружие против любого, кто препятствует продвижению паломников, — а временами крошечная, как зубочистка, удобно спрятанная за ухом. Большая или маленькая, факт внешнего мира или невидимка, дубинка Обезьяны необъяснимо памятна, несомненно являясь символом: она проникает в глубинные сферы человека, где всё на самом деле решается и наделяется смыслом. Что бы ни имел в виду У Чэнъэнь, эта дубинка немало говорит об учениях, когда они соприкасаются с миром.
Учения — вещь малая в нашем большом мире с его сокрушительным бременем кажущихся неразрешимыми проблем и кризисов. Участие в учении — это тайна участника: какое дело кому-либо ещё до того, что он или она считает стоящим «вспоминать себя» в ходе повседневной жизни, вновь собирать себя воедино как мыслящее, чувствующее, ощущающее человеческое существо, исследовать свои мотивы по образцу поисков самопознания Белькультасси? Никого другого не должно касаться, что участник учения любит ум — любит его способность к ясности и проникновению, его способность создавать прекрасное из едва заметных намёков — и слишком хорошо знает, как легко тот блуждает в своих собственных мирках, как легко искажает то, с чем сталкивается. Отсюда учение о бдительности: грезящие, пробудитесь. Почему кого-то ещё должно волновать, есть ли у участника учения органическая потребность присутствовать, осознавать здесь и сейчас, причём по веским причинам: это ощущается правильным, это вручает себя миру, а мир — себе, это основа подлинных взаимоотношений. Во всех этих отношениях и во многих других учение — вещь малая, не привлекающая внимания, сугубо личная.
Но когда требуют обстоятельства, учение может быть дубинкой — вещью большой, большей, чем весь мир, когда этот мир пребывает в смятении, насилии и идиотизме. Тогда учению необходимо явиться и сказать своё слово с силой и самобытностью, которые приковывают внимание. Мы часто — хотя и никогда не достаточно часто — видели нечто подобное в тех мужчинах и женщинах, которые оставили след жизни в новейшей истории. Мартин Лютер Кинг, Сахаров, Мандела, Гавел, Айаан Хирси Али, юная Малала Юсуфзай и, если обратиться к более ранним временам, Хаммаршёльд, Ганди и многие другие. Некоторые из них, возможно, не поверили бы, что были укоренены в учении, когда произносили своё слово; Сахаров мог бы сказать, что был укоренён