Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Вельзевул Гурджиева — это не библейский Вельзевул: он не враг человечества и не принадлежит к адской иерархии. Гурджиев рассказывает, что благодаря своему блестящему уму Вельзевул ещё «пламенным и великолепным» юношей был призван со своей родной планеты Каратас на «Солнце Абсолют», на сами Небеса, где служил Его Бесконечности — как Гурджиев постоянно именует Бога, — пока злополучный случай не привёл к его изгнанию в нашу Солнечную систему на долгие-долгие века. Со свойственной «Рассказам» дотошностью Гурджиев уточняет, что «по причине ещё не сформировавшегося из-за его молодости Разума и по причине незрелого и потому всё ещё порывистого мышления с неравномерно текущими ассоциациями — то есть мышления, основанного, как это естественно для существ, ещё не ставших окончательно ответственными, на ограниченном понимании, — Вельзевул однажды усмотрел в управлении Миром нечто, показавшееся ему „нелогичным“, и, найдя поддержку среди своих товарищей, таких же ещё не сформировавшихся существ, как он сам, вмешался не в своё дело... В результате центральное царство Мегалокосмоса оказалось почти на грани революции. Узнав об этом, Его Бесконечность, невзирая на Свою Вселюбящность и Всепрощаемость, был вынужден сослать Вельзевула с его товарищами в один из отдалённых уголков Вселенной» 10 — в нашу Солнечную систему и на планету Марс, где он и его близкие обрели свой дом в изгнании. Когда мы, читатели, впервые встречаем Вельзевула, со времени его изгнания миновали эоны, он прощён и вновь может свободно перемещаться по Вселенной и вернуться в Центр.
Внешне Вельзевул очень похож на нас, хотя у него есть хвост, который он тщательно скрывает, когда посещает Землю, и рога — удалённые как часть наказания в изгнании, но возвращённые в конце «Рассказов» в поразительно пронзительной главе. Гурджиев предлагает экспансивное объяснение своего выбора «Самого Великого Вельзевула» в качестве героя и рассказчика, комически сосредоточенное на тщеславии Вельзевула, которое побуждало бы его помогать всякому автору, льстящему ему 11. Но за этим, несомненно, кроется нечто большее. Бурная юность Вельзевула, ошибки, долгое покаяние и раскаяние, изгнание, его добровольное участие в благотворных миссиях, зарождение мудрости и знающего сострадания — всё это имеет определённое сходство с самим Гурджиевым. Это не укрылось от внимания его учеников. «Когда я выражаю своё восхищение, — писала Ирмис Попофф, — тем господином Гурджиевым, каким он стал к моменту нашей встречи во время его последнего приезда в Нью-Йорк, находятся люди, с негодованием восклицающие: „Но вы не знали его в молодости. Он был дьяволом“. Возможно, он и был дьяволом. Но суть в том, что он искупил своё прошлое. И без сомнения, „ошибки его пылкой юности“, как говорит Вельзевул... „должны были быть искуплены“» 12. Полагаю, в этом заключается один из добрых уроков, лежащих в основе сделанного Гурджиевым выбора героя: искупление — не только для вымышленного Вельзевула, но и для всех или почти всех нас. Возможность перехода от пылкой юности с её неверными шагами к зрелости и старости, отмеченным знанием и добротой, занимает центральное место в «Рассказах». Вельзевул Гурджиева воплощает высокий идеал.
Гурджиев часто говорил о светлых и тёмных энергиях в нас и о необходимости вновь и вновь примирять их, черпать из обеих, опираясь на обретённое владение собой. Эта мысль принадлежала двадцатому веку: К. Г. Юнг сформулировал её в понятиях тени, а также анимы или анимуса, пренебрежение которыми чревато гибелью; Фрейд призывал нас исследовать и понимать бессознательное, а не позволять его влечениям увлекать нас куда им вздумается. Мыслители двадцатого века в большинстве своём перестали требовать от нас быть «совершенными, как совершен Отец ваш Небесный» (Матфей 5:48), а вместо этого призвали нас встретиться лицом к лицу со всем, что мы собой представляем, — и сделать это движение к самопознанию основой целостности. Ещё в России Гурджиев сформулировал эту мысль как космический и одновременно психологический закон — закон трёх: утверждение, отрицание или сопротивление и их примирение. В годы Приере (Prieuré) эмблема Института наглядно выражала эту мысль в образах ангела, дьявола и интеграции их энергий в собранном присутствии центральной человеческой фигуры. Шли годы, и Гурджиев находил самые разные способы напоминать окружающим о необходимости знать и интегрировать отрицающую силу, которая бывает либо пассивной и безразличной, либо активной и агрессивной. Она представляет собой практически неизбежный вызов любому добру, которое мы намереваемся совершить. «У Бога три лика, — сказал он на встрече 1943 года. — Ваша религия тоже так говорит. Один лик — это ещё не всё, и два — тоже. Бог един и имеет три лика — подумайте об этом. Один лик представляет ангела, другой представляет дьявола. Ангел без дьявола ничего не может сделать. Ангел один — это ничто. Дьявол тоже, если он один, — ничто. Только вместе они могут что-то сделать. Если вы всё будете делать как ангел, вы далеко не уйдёте» 13. Он с осторожностью относился к ангелам. «„Diable поможет вам“, — вспоминает Дороти Филлпоттс его слова. — „Ange слишком занят — слушать не станет; он делает так“, — и, размахивая руками над головой, он неподражаемо изобразил ангела, славящего Бога»* 14.
«Ангел не годится, дьявол не годится в этом мире. Нужно и то и другое» 15. Так он сказал в присутствии Солиты Солано. Отсюда и Вельзевул, который был одновременно и дьяволом, и ангелом: архидьяволом в юности, архангелом понимания и мудрости в старости.
Я совершенно не представляю себе, как в Приере (Prieuré) зародился замысел «Рассказов Вельзевула своему внуку». Это было место практики, всё здесь было обнажено до самой кости — или было самой костью. Движения охватывали все уровни, от высшего до низшего, — от покоя, превосходящего всякое разумение, до пота репетиций; музыка была небесным даром, поистине прекрасной. Но в других отношениях жизнь там — для всех участников и, по-видимому, для самого Гурджиева — была полна тяжкого труда: