Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Как мы убеждались почти в каждой главе этой книги, слова были не единственным учителем в мире Гурджиева; слова были одним, разумная энергия — другим. Опыт Хэндс во всей полноте охватывал два модуса познания.
Что тут сказать? Свидетельства указывают на два уровня, два разных строя восприятия. На одном уровне — Гурджиев, несравненный учитель Бытия. В том, как он жил и одухотворял жизнь вокруг себя, его окружение соприкасалось с таким качеством трансцендентной любви, которое они с трудом могли описать: «беспристрастная», «объективная», «обращённая ко всему творению». Кроме того, на этом уровне он выстраивал отношения с женщинами с тонкостью чувств. На другом уровне находился Гурджиев-человек — с сексуальными потребностями, как и у прочих мужчин, даже большими, чем у большинства, создававший вокруг секса колоритный театр во многом так же, как делал это и в том, что касалось денег. Эти два уровня сосуществовали в нём; должно быть, он примирился с этим положением вещей, хотя иным и по сей день хотелось бы, чтобы всё было иначе.
При первой встрече с Гурджиевым Элизабет Беннетт увидела сначала одно, затем другое. Когда она, ещё будучи новичком, слушала чтение в салоне, он вернулся из автомобильной поездки тяжело пострадавшим. Он открыл дверь и вошёл.
Войдя, он посмотрел прямо на меня, и все мои прежние представления и ожидания отпали и больше не возвращались. Как вообще можно было бояться этого существа? Его строгое, довольно грустное лицо было смуглым, а теперь потемнело ещё больше от обширных кровоподтёков, но его глаза — большие, тёмные и сверкающие под массивным лбом и огромным куполом бритой головы — выражали лишь сострадание. Я никогда не видела существа более прекрасного, столь лучившегося любовью и пониманием. Он не мог, подумала я, быть от мира сего. С этого мгновения я полюбила его. Оправившись от травм, он вновь стал тем загадочным, ироничным, противоречивым Гурджиевым, о котором я слышала столько историй; но в те первые дни нашего знакомства ему требовались все силы, чтобы просто поддерживать тело в действии, — играть ещё и роль или носить маску он не мог. Но его последующее экстравагантное, а порой и возмутительное поведение так и не смогло изгладить моё первое впечатление.®° 85
Должно быть, пришло время прощения. Противники Гурджиева в десятилетия после его смерти дали повод для напряжённого пути истолкования, ныне завершённого. За это их можно поблагодарить. Вашингтон, Ростан, Повель, Сторр, Перри, Ревель — у них можно было многому научиться; вовсе не тому, будто Гурджиев или учение хоть сколько-нибудь походили на то, что они о них говорили, но тому, что репутация поразительно хрупка: ударь по ней несколько раз, и она рухнет. У них можно было научиться и ещё кое-чему: тому, как работает ум, когда он заигрывает с незнакомой реальностью и отшатывается от неё. Застилающая взор пыль, поднятая тем, что они написали, — в особенности книгами Повеля, — по-прежнему долетает до некоторых властителей дум, которые попросту не дают себе труда разобраться, о чём они говорят и пишут. Это прискорбно, и так не должно продолжаться. Но задумаемся: нужно ли нам простить Гурджиева? Думаю, да. Он был совершенно поразительным, изобретательным учителем для нашего времени и остаётся таковым. Но он был и одним из нас — человеком, не лишённым ошибок. Несравненным, не лишённым ошибок. За свою долю в том, каковы мы есть, он тоже должен быть прощён.
Глава 9. «Рассказы Вельзевула»
Вельзевул сидел один в кафе на Монмартре — как время от времени делал Гурджиев, — когда его охватили печальные мысли. Оглядевшись по сторонам, он увидел, что человечество не изменилось к лучшему за те тысячи лет, что он проявлял к нам интерес, надеялся на нас и даже принимал поручения относительно нас от Священных Индивидуумов, занимающих высокое положение в небесной иерархии. «Сколько веков прошло с тех пор, как я начал наблюдать бытие трёхмозгных существ этой злополучной планеты!» — подумал он с немалой страстностью и болью. Обычно в нём было что-то от учёного и жизнерадостного рассказчика, исследователя человеческого удела и учителя вселенских законов и процессов. Обычно он был отстранённым, пытливым, ироничным, не чуждым юмора. Но не сейчас. «Разве сидящие здесь существа не такие же и разве не ведут они себя столь же неподобающе, как существа города Самлиос на материке Атлантида... где я также сидел среди тамошних существ в их, как они тогда называли подобные рестораны, „Сакрупиаках“?» Мы сталкиваемся с характерным языком и складом ума Вельзевула; мы ещё вернёмся к этим темам, но пока нам стоит разделить его мысли. Каждый, кого он замечает в кафе, в точности подобен тем, кого он замечал веками ранее и в других местах.
«Вон там, слева... сидит современный молодой человек, который писклявым голосом убедительно разглагольствует перед своим собутыльником о причинах беспорядков, происходящих в некоем сообществе.... Надень ему на голову „чамбардах“ — и разве не будет он точь-в-точь как настоящий, как их тогда называли, „Клиан с гор“? А тот высокий мужчина, притворяющийся важным господином, что сидит в одиночестве в углу и строит глазки даме, сидящей со своим мужем в соседней компании... разве он не настоящий „Веронк“?... И в их величественном городе Вавилоне, где мне тоже довелось побывать... разве там было не то же самое? Разве трёхмозгные существа города Вавилона не были теми же самыми... Веронками, Клианами и так далее?... Я видел их центр Вавилон; что же осталось от этого поистине великого Вавилона? Несколько камней самого города и немногочисленные остатки некогда великих народов!» 1
Кто знает, что такое Веронк или Клиан, но, надо полагать, Вельзевул знал, и этого достаточно: его лексикон наводит на мысль о неведомых временах и местах, пусть некогда столь же реальных, как и то, что окружает нас сегодня 2. Гурджиев — не единственный автор,